Мародеры

Влодавец Леонид Игоревич

Люська, естественно, была его не глупее. Но у нее появился куда более веский, как ей казалось, повод для опасений. Дело в том, что, присматриваясь к Ежику, сидевшему напротив нее, она находила в его лице все больше и больше знакомых черт. Где-то она уже видела этого паренька. И чем больше напрягала мозги, тем назойливее вспоминался ей совсем еще недавний роковой день, когда под окном ее квартиры на Индустриальной прогрохотали автоматные очереди. Лишь на какую-то секунду промелькнуло в поле ее зрения лицо того, кто, бросив пластиковый пакет с автоматом, прыгнул в подкативший «Москвич-412», который все в темноте приняли за «Жигули» да еще и

цвет перепутали. Но сейчас то лицо вырисовалось в памяти так четко и ясно, будто она его полчаса в упор рассматривала. И Люська была на все сто убеждена, что именно тот, кто сидит напротив нее, и есть убийца Вальтика. Конечно, она и сама понимала, что не смогла бы так хорошо его запомнить, но какое-то подсознательное шестое чувство заставляло ее верить в то, что она не ошибается.

А может быть, это было вовсе не шестое чувство. Просто Ежик тоже, заметив, что сидящая напротив баба с синяком и ссадиной на щеке к нему присматривается, стал на нее чаще глядеть. И на него тоже воспоминание нашло. Вспомнил, как в офисе Роберта, на улице Ермолаева, они сидели с Макаром в ожидании расчета за работу на Индустриальной и смотрели телик. И как по телику показали место убийства и бабу, заходящуюся в истерике. Точно! Она!

Поскольку голова у Ежика после поездки на карьер очень быстро начинала работать в определенном направлении ему подумалось, что именно этой бабе поручат с ним разделаться. А поскольку Люська, в камуфляже, ботинках да еще и подбитым глазом, смотрелась очень воинственно и время от время бросала на Ежика ненавидящие взгляды, то ему показалось: да, его песенка спета, и приговор, который ему вынесен неизвестной судебной инстанцией, будет исполнять эта дура.

Соответственно, и Ежик стал смотреть на Люську, как Ленин на буржуазию. И окончательно убедил бедняжку в том, что он, несмотря на свой юный возраст, — закоренелый палач, который, расстреляв Балясина, теперь и ее уроет.

Машины, миновав выезд с гравийной дороги на шоссе, проехали через мостик и проехали через Лысаково на шоссе. Затем покатили к городу и докатили до выезда на объездную дорогу, ведущую на Московское шоссе. Потом свернули вправо и пустились в путь по проселкам, выехав обратно лишь после того, как сделали большой-пребольшой крюк, объехав несколько постов ГАИ. Дальше машины, прибавив скорость, очутились у потрескавшегося гипсового солдата, покрашенного краской-серебрянкой, коленопреклоненно стоявшего на облупленном постаменте с привинченной к нему мраморной доской. На доске была надпись:

«Бузиновский лес. Здесь в 1942-1943 гг. шли ожесточенные бои с немецко-фашистскими захватчиками. Вечная слава павшим героям!»

У обочины Светкину колонну уже дожидался «Ниссан-Патрол» с Хрестным. Он, как ни странно, опять был в маске. Когда Светка в сопровождении Петровича, испытывая некоторую настороженность, вышла из машины, Хрестный как ни в чем не бывало выступил к ним навстречу и, пожав пуки, гостеприимно пригласил:

— Ну, прошу, как говорят моряки, пристраиваться в кильватер! Дорожка, извините, еще та…

Никита услышал его голос через броню фургона, уловил что-то смутно знакомое… Нет, сразу он все-таки не определил, кто есть кто.

«Ниссан» занял место в голове, за ним пошел «Чероки» со Светкой и Петровичем, а фургон — замыкающим.

В сотне метров от памятника съехали с шоссе на просеку. Пока ехали, всем пассажирам, особенно тем, кто ехал в фургоне на боковых скамеечках, пришлось несладко. Машины мотало из стороны в сторону,

будто они и впрямь по морю плыли в штормовую погоду. Так продолжалось полчаса.

Наконец это мучение кончилось. Лязгнула задняя дверца фургона, появилась Светка и резко скомандовала:

— Вылезай!

У конвоиров неожиданно появились автоматы, и даже Светка вооружилась.

Дорога вывела в тупик. Просека, по которой сюда доехали, оказалась заваленной несколькими огромными соснами, очень давно, может, еще во время Отечественной войны, спиленными по обе стороны от дороги. Сейчас они обросли мхом и даже, частично, оделись травой с дерном. Получился зачаток бугра, на который кто-то относительно недавно поставил фанерный щит, покрытый белой, уже порядочно размытой дождями краской с надписью: «Осторожно! Впереди мины!», а под надписью черной краской намалевал череп и кости.

Хрестный и четверо его сопровождающих, тоже вооруженные автоматами, подошли к Светке и Петровичу.

— Дальше идем пешком в наш базовый лагерь, это примерно двести метров влево от дороги. Тропа у нас провешена, довольно широкая, но с нее лучше не сворачивать и идти точно за нами, не отрываясь. Лучше всего единой колонной по одному с дистанцией в один шаг. Свернете не туда — можете налететь на неприятности из 1943 года.

— Мы не торопимся, — заметила Светка. — Пойдем сзади, след в след.

И опять, но уже куда яснее, Никита услышал голос из-под маски. «Точно, слышал я его. И совсем недавно. Только вот где?» — подумал он. Впрочем, на долгие воспоминания времени не хватило.

Как-то сама собой образовалась пешая колонна. Впереди пошел какой-то нестарый, но совершенно седой мужик в комбезе, наподобие тех, что носят войсковые разведчики. То ли Хрестный его привез с собой, то ли он появился уже здесь, выйдя из леса. Этого даже Светка с Петровичем не приметили. Они волновались не меньше своих узников. Сразу чувствовалось, что Бузиновский лес был вотчиной Хрестного. Во всяком случае, он держался тут намного уверенней, несмотря на то, что при нем было всего четверо, а у Светки, не считая Петровича и пленников, было восемь человек. Девятый и десятый — шоферы джипа и фургона, остались у машин на просеке, вместе с водителем «Ниссана».

Итак, впереди пошел седой в комбезе, за ним — Хрестный, прикрываемый со спины тремя своими охранниками, потом два парня из Светкиной охраны, за ними Ежик, после еще охранник, следом Никита, за Никитой — два охранника, дальше Люська, следующий охранник, Светка, Петрович и после него еще двое «мальчиков».

Тот, седой в комбезе, знал дорогу лучше всех. Он первым уверенно вышел на тропу, начало которой отмечал большой муравейник, видимо, уже закрывшийся на зиму. Судя по тому, что травы на тропе почти не было, в последнее время по ней ходили довольно часто. Шла она очень извилисто, обтекая кусты и деревья.

Скоро Никита приметил, что на стволах деревьев сделаны затески в форме треугольников: ночью они наверняка играли для человека, идущего по тропе с фонариком, роль створных знаков на реке. Двигаться следовало так, чтобы все время видеть две затески: одну по правую руку, другую — по левую. При этом острия «треугольников» были направлены сейчас в направлении, обратном направлению движения. Это значило, что двигаться обратно к просеке надо было туда, куда указывают острия треугольных затесок. Никита, правда, не очень верил, что ему когда-нибудь доведется отсюда выбраться, но дорогу все-таки как бы машинально запоминал…