Марш Теней
Шрифт:
Коротенькими грязными пальчиками мальчик нащупал край окна и, держась за него, поднялся на ноги. Наблюдатель в часовне заметил бы, что ветка дерева вдруг превратилась в колонну. Звуки изнутри едва доносились до мальчика. Он слышал слабый гул хора, поющего «Балладу о Керниосе» — самую длинную и сложную погребальную песню. Через мгновение для собравшихся в часовне людей колонна исчезла, и за окном не было видно никаких теней.
Кремень, как паук, вскарабкался на одну из выступавших частей резьбы, что украшала наружную стену часовни, поднялся выше и перебрался на следующую. Когда
На покрытой шифером огромной двускатной крыше часовни повсюду торчали трубы, больше напоминающие деревья — такие они были большие. Между листами шифера пробивался мох и росли пучки травы. Кучи листьев, принесенных осенним ветром, усеяли шифер и окружили трубы, как красно-коричневый снег. Отсюда были видны и другие крыши, почти соприкасавшиеся одна с другой, но большая часть построек внутреннего двора, башни и лес гигантских труб простирались высоко над головой мальчика.
Казалось, Кремня это не интересовало. Лежа на животе, он смотрел туда, где рядом с гребнем крыши сидела бабочка, лениво помахивая крыльями. Ребенок снова пополз вверх, упираясь ногами в мох и выступавшие края шифера. Вскоре он оказался совсем рядом с бабочкой и протянул к ней руку. Та почувствовала его приближение, вспорхнула над гребнем и исчезла. Мальчика это не остановило. Его пальцы нащупали в траве какой-то предмет. Он схватил его и поднес к лицу.
Оказалось, то была стрела — маленькая, словно штопальная игла. Кремень пристально рассмотрел ее. На стреле было оперение такого же желто-черного цвета, что и крылья бабочки.
Довольно долго мальчик лежал, не двигаясь и рассматривая стрелу. Стороннему наблюдателю могло показаться, что он спит с открытыми глазами. Но нет. Вот он резко перевернулся и пополз по крыше к ближайшей трубе — быстро, как атакующая змея. Он пытался схватить руками что-то убегавшее от него по траве, которая росла вокруг основания кирпичной кладки.
Наконец он схватил свою добычу и снова затих. Крепко прижимая кулак к телу, Кремень уселся спиной к трубе и лишь тогда раскрыл кулачок: существо затихло у него на ладошке и не двигалось. Мальчик потрогал его пальцем.
Съежившись, словно от страха, на ладони сидел человечек размером не больше пальца. Его кожа казалась угольно-черной, хотя трудно сказать, была ли она такой сама по себе или это грязь покрывала его лицо. Человечек глядел на мальчика широко открытыми глазами, крошечными, как точки от булавочных уколов. Он попытался освободиться, но Кремень сложил пальцы ковшиком, и человечек, сдаваясь на милость победителя, снова съежился на его ладони. На нем была одежда из кусочков серой кожи и мягкие ботинки, на плече висел моток грубых ниток, а за спиной — колчан со стрелами.
Кремень наклонился и подобрал что-то в траве. Это оказался лук, натянутый так искусно, что тетива оставалась почти невидимой. Ребенок рассмотрел его и положил на ладонь рядом с человечком, Пленник перевел взгляд с лука на мальчика и подобрал оружие. Он перекладывал лук из руки в руку и удивленно глядел на него, словно он стал совсем другим, не таким, как раньше. Кремень наморщил лоб и рассматривал
Человечек вздохнул.
— Не убивай меня, господин, прошу тебя, — пропищал он. Теперь в его глазах была надежда, а не страх. — Отпусти меня на волю. Исполню любое твое желание. Всем известно, крышевики верны своему слову.
Кремень нахмурился, но отпустил человечка. Пленник поднялся на ноги, поколебался немного, сделал несколько шажков и остановился. Кремень не шевелился. Лицо крошечного человека выражало недоумение. Наконец он развернулся и направился по заросшим мхом стыкам шифера к гребню крыши, держа лук в руке, но через каждые несколько шагов оглядывался назад, словно боялся, что его освобождение — лишь жестокая игра. Но вот он добрался до гребня, а мальчик по-прежнему не сдвинулся с места.
— Вы очень добры, господин! — крикнул ему человечек. Его голос был едва слышен даже с полутора ярдов. — Клянусь, Жуколов и его потомки не забудут вас!
Он скрылся за гребнем крыши.
Кремень сидел, прислонившись к трубе. Когда солнце поднялось высоко, а в часовне смолкло приглушенное пение, он начал спускаться вниз.
Роза держала наготове носовой платок. Бриони испытывала благодарность к ней и одновременно сердилась на себя за то, что нуждалась в этом. Она и представить не могла, что отполированный деревянный ящик будет выглядеть так жутко. Монотонные погребальные песни сменяли друг друга, и постепенно Бриони успокоилась.
Тело Кендрика покоилось в гробу, не подобающем особе королевской крови. Сделать подходящий не хватило времени, и это казалось Бриони позором. Найнор заверил ее, что им и так повезло: фандерлинги привели в порядок склеп за очень короткое время. Настоящий гроб с резными украшениями закончат позже, без спешки. Если поспешить, перед вечностью предстанет незавершенное изображение — словно на Кендрика надели грубую маску. Ведь она не захочет такого, не правда ли? Как только каменный гроб будет готов, тело Кендрика переложат в него.
Тем не менее это казалось позором.
В зале часовни присутствовали члены семьи и домочадцы, такие как Роза и Мойна. Здесь же был мрачный, словно туча, Чавен и старый Пазл, одетый в черно-серый шутовской костюм, но без шляпы. Однако передняя скамья, предназначенная для королевской семьи, оставалась полупустой. Мачеха Бриони Анисса, прикрывая живот, сидела чуть в стороне, рядом с Мероланной. Лицо королевы скрывала черная вуаль. Анисса громко рыдала и всхлипывала.
«В кои-то веки мы вытащили ее из постели», — с горечью подумала Бриони.
В последнее время она очень редко видела королеву. Анисса превратила башню Весны в свою крепость, занавесив все окна и окружив себя женщинами, как попавший в осаду монарх окружает себя солдатами. Бриони всегда недолюбливала мачеху, теперь же эта женщина стала ей и вовсе неприятна.
«Твой муж в плену, женщина, а один из его детей убит, — мысленно говорила мачехе принцесса. — В такой ситуации, даже с ребенком во чреве, ты могла бы оказать нам какую-нибудь помощь. Вместо этого ты прячешься в своем гнездышке, словно ворона, высиживающая яйца».