Маршак
Шрифт:
6
Рассуждать сегодня, почему Маршак переписал стихотворение, бессмысленно. Вероятно, уступил требованиям цензоров «Правды». Впрочем, сам Маршак однажды заметил: «Политика нас не берет силой, мы все погружены в нее, хотим мы того или нет».
Снова вернемся к воспоминаниям П. Лукина и Н. Охапкина: «У Самуила Яковлевича был с собой яркий фонарик. Он то и дело его зажигал и что-то записывал. Продвинулись еще. Тут уж мы сами не стеснялись пригибаться и он тоже. Разведчик то и дело командовал:
— Ложись!
Самуил Яковлевич сразу ложился, только не по-военному, бочком. Ну мы от него не требовали, чтобы он это выполнял, как положено, — считали, пусть делает, как ему удобнее.
Мимо нас перебегали санитары с носилками, много вокруг было трупов — наших и немецких.
Маршак все старался приподняться, оглядеться вокруг. Сопровождавший нас товарищ из разведотдела сказал категорически:
— Дальше, товарищ комиссар, ни вам, ни ему двигаться нельзя…
В следующие дни (Маршак пробыл у нас в дивизии с 21 по 24 сентября) начальник политотдела возил Самуила Яковлевича по подразделениям. Маршак выступал перед бойцами с чтением стихов.
Противник бомбил населенный пункт, где мы находились. А Маршак читал в это время в сарае бойцам»:
Кто честной бедности своей Стыдится и все прочее…В годы войны Маршак работал со свойственными ему трудолюбием и истовостью. Из воспоминаний Маргариты Осиповны Алигер: «В дни войны, особенно в самую трудную ее пору, я, как коллекционер, искала и собирала „приметы победы“. Это были частные случаи, факты, эпизоды, положения, почти невероятные и почти немыслимые, если учесть обстоятельства и международную обстановку, в которой они свершались. И тем не менее они свершались, и мы бывали свидетелями и почти соучастниками этих чудесных свершений.
„Двенадцать месяцев“ были безоговорочно причислены мною к этой коллекции.
Это была чудесная, редкая „примета победы“: в 1942 году в Москве, жившей еще на осадном положении, когда немцы, после зимнего затишья, снова начав наступление, пошли к Сталинграду и дошли до него, художник, кровно связанный с современностью, поэт, с первого дня войны великолепно работающий в трудном жанре политической сатиры, находит в своей душе неиссякаемый и неустанно бьющий источник творческих сил, фантазии и выдумки. Этот источник не заглушали ни ежедневная утомляющая газетная работа, ни тяготы жизни и быта, ни тревоги дней отступления. Поэт влюбляется в чудесный сказочный сюжет и увлеченно и горячо, бесконечно радуясь неожиданным находкам и выдумкам, создает пленительную сказку-пьесу, которая вселяет в душу легкость и веселье, заставляет
Еще одним признаком приближения победы многие тогда считали открытие второго фронта. Осенью 1942 года Маршак написал стихи, посвященные четырехсотпятидесятилетию открытия Америки:
…Пускай, охваченный истерикой, Пытается наш общий враг Закрыть пути к тебе, Америка, И Новый Свет вернуть во мрак, — Ускорь грядущие события, Сомкни бойцов отважных строй И сделай новое открытие: В Европе что-нибудь открой…Однако ни тогда, осенью 1942 года, ни позже эти стихи опубликованы не были. Впервые они были напечатаны в серии «Библиотека поэта» в 1973 году, спустя тридцать с лишним лет. Почему — цензорам виднее.
В годы войны Маршак вернулся к стихотворным фельетонам. Вот отрывок одного из них:
Фашисту снился страшный сон. Проснулся он, рыдая. Во сне он видел, будто он — Еврей берлинский Мейерсон, По имени Исайя. Весь день фашист дрожал, как лист. Настала ночь вторая. Опять он видел тот же сон: Ему приснилось, будто он — Еврей берлинский Мейерсон, По имени Исайя. На третью ночь ему невмочь. Он разбудил жену и дочь, От страха умирая, Он им сказал, что он — не он, Что он — не он, а Мейерсон, По имени Исайя… А в это время телефон Звонил не умолкая. Фашист услышал этот звон, И, трубку взяв, промолвил он: «У телефона Мейерсон, По имени Исайя. Да, да, Исайя Мейерсон, Да, Мейерсон Исайя!» Что было дальше? Грянул гром — Гроза в начале мая. От сотрясенья рухнул дом, И был фашист раздавлен в нем По имени Исайя.Этот стихотворный фельетон, напоминающий фельетоны Маршака 1910-х годов, когда он работал корреспондентом, так же как и стихи, посвященные открытию второго фронта, при жизни Маршака опубликован не был. Вряд ли по воле автора.
По соседству с Маршаком жили Кукрыниксы — Михаил Васильевич Куприянов, Порфирий Никитич Крылов, Николай Александрович Соколов. Я встречался с ними не только в доме Самуила Яковлевича на Чкаловской, но и в их мастерской на улице Горького.
Там я услышал рассказ художника Николая Соколова. Однажды редактор «Правды» заказал Маршаку стихи «срочно в номер», добавив при этом, что он согласен даже на короткое стихотворение. На что Самуил Яковлевич ответил со свойственными ему прямотой и юмором:
— Неужели вы думаете, что маленькие часы можно изготовить проще и быстрее, чем большие.
На этом разговор был закончен.
Из воспоминаний Николая Соколова о Маршаке: «В один из первых дней войны к нам в квартиру, где мы жили с Крыловым, пришел Маршак и, очень волнуясь, стал говорить о том, как хорошо было бы в эти дни объединить стих и рисунок. И на следующий день мы сидели за раздвинутым столом уже не трое, а четверо. Большие листы бумаги, баночки с гуашью, тушью, кистями, фотографии Гитлера, Геббельса, Геринга. Шуршат карандаши, что-то бормочет Маршак. На полу сохнет только что сделанный плакат „Окно ТАСС“, на стене висят отпечатанные плакаты рядом с мирными этюдами К. Коровина, В. Поленова, И. Левитана и хозяина комнаты — П. Крылова. С разных сторон стола сидим мы трое и Маршак. Все трудятся. Один рисует шарж на Гитлера. Двое бьются над черновиками для карикатуры в „Правду“. Рисунок и стихи должны быть сегодня сданы в редакцию.