Маша, прости
Шрифт:
После той памятной драки Филипп, Рыжий и Косой стали добрыми друзьями. Филипп после пережитых им испытаний всех и всегда сравнивал с собой, и если он находил сходство, то открывал ларчик своего сердца и запускал туда «достойных». Люди для него делились на своих и чужих. Эти мальчишки, не знающие тепла и уюта, никогда не ведавшие материнской ласки, оборванные, полуголодные, угостившие его последним куском хлеба, навсегда запали в душу. И они платили ему тем же. Зная его настоящую историю, мальчишки искренне, от всего сердца радовались за товарища, ведь ему повезло больше, чем им. Здесь не было зависти, притворства, фальши,
Когда Филипп жил в замке, они виделись редко, но всегда помнили друг друга. С переездом семьи в Париж их встречи стали регулярными. Рыжий Артур к тому времени сколотил свою шайку, правда, они перебивались мелкими грабежами или вытаскивали кошельки у зазевавшихся горожан. Иногда им удавалось заманить приезжего простака в какой-нибудь притон и вчистую обыграть его в карты. С появлением Филиппа все изменилось, он давал им сведенья о перемещениях знати или о том, чей дом сегодня будет пустовать. Жить стало вольготнее, и шайка Артура получила большую известность в определенных кругах. Филипп, замаскированный, в надвинутой на глаза шляпе, и сам участвовал в этих «приключениях». Его влекло любопытство, азарт и тонкая нить хождения над пропастью. Ему хотелось узнать цену самому себе, и еще он видел в этом истинную справедливость – «чужаки» должны делиться со «своими».
Возле кабачка «Черная лошадь» протекал немыслимо вонючий, заваленный отбросами и протухшим навозом ручей, рядом с входом какой-то оборванец ругался с размалеванной девицей, чья профессия не вызывала сомнений.
– Привет, Розетта, – Филипп хлопнул женщину по спине. – Все собачишься?
– Да вот…. – из ее маленького рта потек бурный поток брани.
– Эй, приятель, оставь ее в покое, – приказал Филипп, когда понял, в чем дело, и пронзительно посмотрел на бродягу. Он уже давно научился управлять своим взглядом, то выражая полнейшую доброту и простодушие, то демонстрируя звериный оскал.
Филипп подхватил девицу за талию.
– Пойдем, угощу тебя вином, красавица!
В харчевне, как и в любом заведении подобного типа, гулял резкий, бьющий в нос запах пота, немытых тел, табачного дыма и дешевого винного перегара, больше похожего на уксус. За грязными столами на расшатанных лавках, в сумрачном отблеске свечей, вольготно расположилось местное отребье.
– Как поживаешь, старина? – поприветствовал Филипп хозяина, толстого, неуклюжего старикашку с маленькими глазками и улыбкой плута.
– Вашими молитвами, месье, – хозяин подобострастно поклонился. – Ваши друзья уже здесь.
– Налей-ка ей вина, – он махнул в сторону девицы и, увидев, как недовольно сверкнули маленькие глазки, с усмешкой добавил: – За мой счет. – И не оглядываясь, уверенно направился в дальний угол зала, где за неприметным столиком сидели его друзья в компании неизвестного монаха.
– Ого! Наконец-то появился Ангелочек. – Эту кличку Филипп получил за свою фантастическую везучесть, невинную внешность и любовь к чистоте. – Мы ждем тебя уже битый час, – громогласно возмущаясь, приветствовал Филиппа Шарль. Из маленького темноволосого мальчика он вырос в огромного детину, габариты его поражали воображение – широкая грудь, мускулистые руки, – даже сидя за громадным столом, он казался великаном.
Сидевший рядом с ним Артур был полной противоположностью Косому – невысокий, коренастый, с чуть рыжеватыми вьющимися волосами. Правильное невозмутимое лицо поражало удивительной простотой, и если бы не зеленые глаза с неподвижным, ледяным взглядом, то он бы походил на простого деревенского парня. Рыжий был наделен упорством и стойкостью, производил впечатление уравновешенного и терпеливого человека, хотя друзья знали, что он подобен быку, мирно пасущемуся на зеленой травке. Но тот, кто его затронет, совершит роковую ошибку, может быть последнюю в своей жизни.
– Все в порядке? – более сдержанно поздоровался Артур, предпочитавший вначале узнать, в чем дело, а потом уже предъявлять претензии.
– Каналья извозчик высадил меня у моста, пришлось добираться пешком, – присаживаясь, объяснил Филипп.
– Боятся, значит, уважают! – с гордым видом удовлетворенно заметил Косой, попивая вино.
– А что делаете вы, святой отец, в этом вертепе порока? – поинтересовался Филипп у священника.
– Да вот, решил промочить горло.
– Ха, промочить горло, – заржал Косой. – Как бы не так! Наш святоша так увлекся, отпуская грехи жене булочника, что не заметил прихода мужа, и если бы не Рыжий, то рогоносец непременно убил бы беднягу.
– А зачем вы притащили его сюда?
– Ну, во-первых, его нужно было привести в чувство, муженек-таки успел хорошенько намять ему бока, а во-вторых, в церковь нам ходить некогда, вот мы и решили, что за наше богоугодное дело пусть уж он заодно и нам отпустит грехи, – от души веселился безбожник Шарль.
– Отпустил?
– А куда ему деваться? – Косой одной рукой обнял слугу церкви за плечи, а второй подлил еще вина. – Мы ведь теперь чисты как младенцы, правда, отец Берно?
– Истинно так, сын мой, – и он с наслаждением хлебнул бургундского.
– Святой отец, а какую должность вы занимаете в церкви? – поинтересовался Филипп.
– Я казуист.
– Казу-что? – поперхнулся Косой.
– Сейчас объясню, – с готовностью предложил священник. – Существует два вида греха. Смертный, совершив который, вы для себя навсегда закроете дорогу в рай, и простительный, который, конечно, оскорбляет Бога, отца нашего, – он вознес свои плутовские глаза к небу. – Но не настолько, чтобы лишать грешников блаженства. Так вот, моя задача – научить вас различать эти два греха. Ибо грешим мы все, но и все хотим попасть в рай.
– И уж, конечно, все хотят приобрести блаженство по сходной цене, – усмехнувшись, подал голос Артур.
– Вот именно! – пропустив его насмешки, обрадовался священник догадливости собутыльника. – Сам по себе проступок не есть еще грех. Грех в сознании совершившего проступок! И если тот, кто творит зло, не думает, что это зло, можно не беспокоиться!
– Так если я кого-то ограбил и считаю, что несчастному это во благо, значит, я не грешил? – удивленно переспросил Косой, до него всегда доходило медленнее, чем до остальных.