Маша, прости
Шрифт:
Он вспомнил свою поездку из далекого детства. Они всей семьей отправились в глубинку Саратовской области, где жили родители отца. Маленький Федор был удивлен и поражен одновременно. Бабка залезала в погреб, выбирала гнилую картошку, чтобы из нее приготовить обед, а хорошую оставляла гнить дальше. Когда Федька на грядке среди огромных желтых огурцов нашел маленькие, зеленые, вкусно пахнущие, с колючими пупырышками и принес их в дом, то получил сильнейший нагоняй от деда.
– Ты чего молодняк рвешь? Вона желтых полно!
Федор так и не смог понять, почему нужно ждать,
– Ты что, оглох? – Мишка слегка тронул гостя за плечо.
– А?
– О чем думаешь?
– Да вот о водке, где ты ее берешь?
– Ну, брат, это места надо знать, – с показной гордостью отозвался Михаил и тут же стал серьезным. – Тебе сколько надо? – и он потянулся к телефону.
– Да не надо мне, я просто так спросил. – Федору стало неудобно.
– В другой раз думай, прежде чем спрашивать, – довольно строго бросил хозяин и тут же в трубку запел соловьем: – Поленька Васильевна, как дела? Как внучка? Ну-ну, Поленька Васильевна, не надо благодарности. Угу. Угу. Мне? Да мне бы водочки, ну да, как всегда, – и, прикрыв трубку рукой, шепотом спросил у Федора: – Ящик хватит?
Федор засмеялся и замахал руками.
– Да ну тебя, – разозлился Мишка. – Что? Финский сервелат? Ну конечно, надо. И это тоже. Так я завтра заберу? Ну все, целую. И я вас. И я вас.
– Уф, – Мишка вытер пот с лица. – В общем, так, я тебе еще колбаски заказал и шоколадные конфеты, девчонок заманивать будешь, – он весело подмигнул.
«Их и без конфет девать некуда», – подумал Федор, но вслух сказал:
– Спасибо.
– Знаешь, что? Давай-ка я сейчас картошечки поджарю. С селедочкой хорошо пойдет, да под водочку. А? Не торопишься? – балагурил Михаил, весело передвигаясь по кухне.
Федор не торопился.
– И понимаешь, ну чувствую себя последней скотиной, – делился Федор, когда первая бутылка была уже на исходе. – Вроде как щенка с улицы подобрал, а как теперь выкинуть, не знаю.
Хозяин молча слушал его рассказ, не забывая наполнять рюмки.
– Ты, конечно, сволочь порядочная, но не совсем потерянная, – Мишка буравил гостя глазами. – Вот я за тобой уже долго наблюдаю, а понять не могу.
– Я сам себя понять не могу, где уж тебе?
– Э нет, брат, это ты врешь! Сам про себя ты очень хорошо знаешь. Считаешь себя непризнанным гением, святым, взвалившим на свои плечи все грехи мира.
Федор вздрогнул.
– Нет, дорогой! Каждому из нас дается только то, что мы можем донести, а мы по своей жадности хватаем и хватаем с обочины мусор, а потом жалуемся на непомерные тяжести. Ты ведь неплохой парень, а изображаешь из себя сукиного сына, – взгляд у Михаила был ясным и чистым, словно он и не пил. – Думаешь, я не знаю, что ты Михеичу помогаешь?
– Откуда?
– Оттуда! Да и не об этом речь, – он откинулся на спинку стула. – У тебя какое-то безгранично больное самолюбие. Ты все и всегда принимаешь на свой счет, и с одной стороны, вроде и есть у тебя сострадание, а с другой – только злоба и мстительность, как у шакала.
Федор дернулся, словно
– Ты, конечно, можешь встать и уйти, – Мишка прищурился. – Только ты ко мне для разговора пришел, как мужик, а не для того, чтобы я тебе дифирамбы пел, – он опять наполнил рюмки. – Давай выпьем.
Они чокнулись и молча выпили.
– Ты ведь на весь мир обижен, и почему-то считаешь, что этот мир тебе что-то должен.
– А может, и должен, – огрызнулся Федор.
– Ты мне вот что скажи. Идешь ты по улице возле длинного забора, а за ним собака лает, да не просто лает, а так агрессивно, с угрозой, на забор прыгает, рычит, клыками пугает. Что делать будешь?
– Мимо пройду.
– Мимо пройдешь? А почему не ответишь, на четвереньки не встанешь, не зарычишь? А? – назидательно спросил Михаил. – Вот так-то, брат! – и, налив еще водки, выпил. – Ты, Федя, мужик крепкий, со стержнем, я бы даже сказал, со стальным стержнем, – он хрустел огурцом. – Но ты знаешь, я когда на зоне парился, мы там на станках детали точили, шурупы, болты, не важно. – Мишка махнул рукой. – Так вот, иногда привезут металл, а на нем ржавчина, и что ты с ней ни делай, никак, зараза, не уходит.
– Ну и что? – Федор стал терять нить разговора.
– А то, что ты хоть и стальной, а ржавчина уже есть.
– Слушай, что ты мне нотации читаешь! Наплел тут – собака, ржавчина! – голосом, полным негодования, обрушился он на компаньона. – Предательство! Разочарование! Тебе это знакомо?!
Мишка даже не пошевелился.
– Я ведь детдомовский. Не знал?
Федор смутился и покачал головой.
– Нашел меня в мусорном баке дворник рано утром. Отвезли в дом малютки, потом в детдом, – он рассказывал это спокойно, словно говорил не о себе, а пересказывал прочитанный детектив. – Вот так! Бросили меня умирать. Это как, предательство?
– Думаю, хуже, – Федор поежился.
– А я вот свою мать всю жизнь пытаюсь найти.
– Правильно! Хочешь найти и в морду плюнуть!
– За что? – спокойно спросил Михаил.
– Как за что?!
– Нет, Федь, я ее не для этого ищу, – он залпом, не закусывая, выпил полную рюмку. – Может, надо ей чего, может, болеет? Может, другая помощь нужна?
– Ты с ума сошел? – Федор поперхнулся. – Она тебя?!. А ты ей?!.
– Это ведь как посмотреть. Я вот когда из детдома вышел, комнату в коммуналке получил. Так там одни алкаши и дети их бедные, вечно голодные и избитые, и, несмотря на такое детство, все равно идущие по стопам родителей. Вот так, – он вздохнул. – Может, оставь она меня, ничего путного и не вышло бы, а так…
– Может, ей еще и грамоту дать? – съязвил Федор.
– Может, и грамоту. Только вот что я тебе скажу: никто тебе не друг, никто тебе не враг, но каждый человек тебе учитель! А насчет твоей девочки, – Мишка внезапно вернулся к началу разговора. – Что тебе сказать? – он как-то странно посмотрел на Федора. – Ты, конечно, скотина, ну, да и ей урок. А чтоб не чувствовать себя подлецом, сделай так, чтобы она сама захотела уйти.
– Попробую.