Маска Локи
Шрифт:
Он не мог точно знать состояние умов в стане неприятеля — ключевой момент для всякой осады. Он мог лишь предполагать, что шейх Синан и его хашишиины не слишком-то озабочены присутствием христиан в долине.
Так думал Бертран дю Шамбор на исходе утра третьего дня осады, сидя в своем шатре и считая деньги и дни осады. Его люди были вполне довольны, кормя лошадей, точа клинки, смазывая маслом кольчуги и поедая свой рацион. Они будут делать это, пока не выйдет все продовольствие и динары, а потом они могут уйти.
И что тогда?
Первый
Бертран и его хирург поспорили относительно времени его смерти. Врач отмечал черноту крови вокруг раны на шее Торвальда де Хафло, окостенелость его конечностей, пурпурную темноту ляжек и ягодиц, которую врач описывал как просачивание крови.
Бертран возражал ему, указывая на невозможность установленного им времени смерти — около середины ночи, когда все в лагере спят. Все, кроме тех, кто стоит на страже вдоль дороги и у коновязи. Если бы какой-нибудь сарацин проник в лагерь и нанес сэру Торвальду несколько ножевых ран, тот разбудил бы всю долину шумом драки и своими пронзительными криками. Все могло произойти раньше, говорил Бертран, когда люди были заняты игрой и выпивкой. Или позднее, когда они просыпались, лязгая своими доспехами и горшками.
— Нет — возражал хирург. — Обратите внимание на расположение этих разрезов. Посмотрите на ткани вокруг раны. Удар вертикально прошел между сухожилиями и кровеносными сосудами шеи. И когда лезвие дошло до позвоночника, кровь растеклась между позвонками.
— И что же это, по твоему, означает? — хмуро спросил Бертран.
— Это не норманнский нож, с тупыми краями. Это лезвие, которым можно бриться, Господин, изготовленное человеком, который может вытащить желчный пузырь у вас из живота, а вы ничего не почувствуете.
— Итак?
— Вы же военный человек, сэр Бертран. Вы думаете сбросить человека с лошади и сбить его с ног, когда он одет в стальной шлем и кольчугу. Ассасин, убийца, который держал этот нож, знал о костях, мускулах и кровеносных сосудах не меньше хирурга. Он знал, как воткнуть кинжал — очень острый кинжал — в спящего человека, чтобы тот не проснулся.
— Но как же он проник в эту палатку?
— Он крался в тени. Он следил, чтобы не наступить на оружие, которое ваши люди раскидывают между палатками. Человек, который захочет сделать это, может двигаться, не поднимая шума.
— Домыслы, — фыркнул Бертран. Никаких сарацинов не было в лагере. Этот убийца кто-нибудь из лагеря. Может быть, у него была месть к сэру Томасу, из-за прошлых дел.
— Вы хорошо знаете ваших людей.
— Конечно. И мы лучше проведем осаду, если вы не будете рассказывать ваши сказки о крадущихся ассасинах.
— Конечно, господин, — хирург склонил голову. — Я преклоняюсь перед вашим суждением об этих вещах.
И врач покинул Бертрана дю Шамбора, чтобы приказать оруженосцам рыть могилу.
Хасан ас-Сабах полз по камням, чувствуя их подвижность и вставляя незакрепленные в сухую почву
Сто двадцать девять лет исполнилось этим ногам. Они видели дорог, в башмаках и без них, больше чем ноги самого старого верблюда на Дороге Пряностей. Несмотря на это, ноги Хасана были ногами молодого человека, с сильной стопой, хорошо оформленными мускулами и правильно расположенными костями.
Его лицо с широкими усами и глубоко сидящими глазами, было бы лицом молодого человека, если бы не многочисленные морщины. Волосы его были толстыми и черными, вились, как у юного пастуха. Мускулы играли, когда он спускался по скалистому склону, перебирался через медленный поток по камням, пробираясь в лагерь христиан.
Это была седьмая ночь осады Аламута. Хотя шейх Синан приказал ему самому следить за пришельцами, Хасан перепоручил эту работу подчиненным хашишиинам, — до сегодняшнего дня, когда он сам решил увидеть этих людей.
И не покидая Орлиного гнезда, он знал, что скоро наступит время устрашения. Запертые в долине из-за своего собственного упрямства и ложного понятия доблести, христианские рыцари победят себя сами. Жара, жажда, соленый пот и подавленное желание действовать любой ценой несомненно сделают свое дело. Оставленные на три недели в этой узкой долине, они могут съесть себя живьем.
Но Хасан, почти столетие, тайный Глава хашишиинов, хотел подтвердить свою репутацию. Человек может сойти с ума в этих местах, и этому никто не будет удивляться. Но счесть себя побежденным ночным ветром, укусом скорпиона и по приговору духов — это уже легенда.
В какой же шатер заглянуть? Выбрал ли христианский военачальник самый большой для себя и своих слуг, как поступил бы сарацинский? Или он выбрал самую маленькую палатку для собственных нужд и разместил своих людей с относительными удобствами? Это вполне могло быть в духе их странных представлений о братстве и равенстве.
Хасан ас-Сабах выбрал самую маленькую палатку, вытащил свой кинжал и поднял ее край.
Кислый запах мужских тел, непривычных к ежедневному ритуалу омовения и очищения ударил ему в лицо. Хашишиин отвернулся, стараясь дышать маленькими глотками, и прислушиваясь к тому, что происходило внутри.
Храп идущий в двух ритмах, то совпадал по фазе, то расходился, как два колеса разного размера, едущие по одной дороге. Определенно здесь два человека. Может быть, начальник и его оруженосец?
Хасан поднял край повыше и полез в теплую влажную темноту. Его глаза быстро привыкли к темноте. Он различил две фигуры под сенью палатки, через ткань которой виднелись звезды. Один спал, вытянувшись на низкой походной кровати из деревянных перекладин и веревок. Другой прикорнул у него в ногах. Господин и слуга, на Норманнский манер?