Масоны

Писемский Алексей Феофилактович

– И верьте!.. Это очень хорошо с вашей стороны, - произнесла gnadige Frau, как бы поучавшая отца Василия, а не он ее.

– Но сами вы чему верите?
– сказал он ей с прежней ядовитостью.

– Я верю, - объяснила gnadige Frau со своей обычной точностью, - что мы, живя честно, трудолюбиво и не делая другим зла, не должны бояться смерти; это говорит мне моя религия и масонство.

– Знаю, что это говорится, но только человек-то этим весь не исчерпывается; опять привожу в доказательство себя же: мысленно я не страшусь смерти;

но ее боится мой архей и заставляет меня даже вскрикивать от страха, когда меня, особенно последнее время, как-нибудь посильнее тряхнет в моей колымажке, в которой я езжу по приходу.

– Я архея не отвергаю и согласна, что он иногда в нас говорит сильнее, чем наша душа и наше сердце, - заметила gnadige Frau.

– А только то и требовалось доказать!
– подхватил опять-таки с усмешечкой отец Василий и встал, чтобы отправиться домой.

К благословению его gnadige Frau, конечно, не подошла, да отец Василий и не ожидал того. Расставшись, оба беседующие невольно подумали друг о друге.

– Какого высокого ума человек и в какое страшное сомнение впадает! сказала сама себе gnadige Frau.

Отец же Василий, идя дорогой, размышлял: "Сия дама, по своему узкому протестантизму, все решила, а Фауста-то и забыла, хоть и немка!"

И отец Василий при этом захохотал на всю улицу.

Gnadige Frau очень умно придумала написать о смерти Юлии Матвеевны Антипу Ильичу, а не Егору Егорычу, без того уже бывшему от разного рода неприятностей в сильно раздраженном состоянии. Антип Ильич, прочитав письмо gnadige Frau, написанное четким почерком отца Василия, конечно, с одной стороны, опечалился, узнав о смерти Юлии Матвеевны, но с другой - остался доволен тем доверием, которым был почтен от госпожи Сверстовой. Прежде всего он стал на довольно продолжительную молитву, а потом, улучив минуту, когда Егор Егорыч был совершенно один, вошел к нему в кабинет.

– Позвольте вас спросить, - начал он своим добрым голосом, - когда вы имеете намерение отправиться в Кузьмищево?

– Не знаю и сам!
– отвечал Егор Егорыч, несколько удивленный словами Антипа Ильича, так как сей последний никогда не делал ему подобного рода вопросов.
– Ты сам видишь, как тут уехать: Муза Николаевна измучена своим несчастием; Сусанна Николаевна тоже вместе с нею мучится и, как я подозреваю, даже больна...

– Да-с, - протянул ему Антип Ильич, - Сусанну Николаевну нам надобно всем поберечь!

Егор Егорыч испугался этих слов Антипа Ильича. Ему показалось, что и он вместе с Екатериной Филипповной пророчит что-то недоброе Сусанне Николаевне.

– Разве ты замечаешь, что она действительно больна?

– Нет, - ответил опять протяжно Антип Ильич, - но оне всегда очень беспокоятся обо всем душой, а маменька их теперь в летах преклонных и тяжко больна... Все в воле божией!

Егор Егорыч уразумел, что Антип Ильич клонит разговор в совершенно другую сторону.

– Может быть, со старухой что-нибудь случилось?
– спросил он полушепотом.

–

Да-с, - опять протянул Антип Ильич, - господь бог призвал их в лоно свое.

– Тебе пишет об этом кто-нибудь?

– Госпожа Сверстова прислала мне письмо и приказала поосторожнее сказать вам о том.

Егора Егорыча, впрочем, это известие, по-видимому, не особенно встревожило.

– Мир праху ее!.. Конечно, жаль - пробормотал он.

– Ах, батюшка Егор Егорыч, - воскликнул на это Антип Ильич, - не печалиться, а радоваться надо за нас, стариков, когда мы путь наших испытаний оканчиваем.

– Конечно, но я боюсь, что это будет новым ударом для Музы и Сусанны.

– Им укрепиться в вере надо; укрепите их верою!
– посоветовал Антип Ильич.

– Тебе пишут, когда она умерла?

– Двадцатого числа, в восемь часов вечера.

Подумав, Егор Егорыч предположил сказать сначала Музе, так как он знал, что все-таки она меньше привязана к матери, чем Сусанна; но прежде, однако, пожелал узнать мнение об этом Антипа Ильича.

– Зачем? Что тут лукавить? Дело житейское! Скажите им как только бог вам внушит!
– объяснил ему тот.

– Тогда лучше скажи ты! Ты к богу ближе, чем я!
– пробормотал Егор Егорыч.

– Извольте-с, скажу.

– Поди сейчас и сделай это!
– решил по своей торопливости Егор Егорыч.

Антип Ильич, ничего уже более не сказав, ушел своей медленной походкой от барина.

Егор Егорыч с нервным вниманием начал прислушиваться к тому, что происходило в соседних комнатах. Он ждал, что раздадутся плач и рыдания со стороны сестер; этого, однако, не слышалось, а, напротив, скоро вошли к нему в комнату обе сестры, со слезами на глазах, но, по-видимому, сохранившие всю свою женскую твердость. Вслед за ними вошел также и Антип Ильич, лицо которого сияло полным спокойствием.

– Мамаша умерла!
– начала Сусанна Николаевна первая.

– Да, вот ему пишет gnadige Frau, - указал ей Егор Егорыч на Антипа Ильича.

– А мамаша уж похоронена?
– спросила того Сусанна Николаевна совсем твердым голосом.

– Не изволят-с об этом писать, - отвечал Антип Ильич.

– Тогда прикажи, пожалуйста, привести мне почтовых лошадей!.. Я сейчас же поеду похоронить мамашу...
– проговорила Сусанна Николаевна.

– Нет, нет и нет!
– отказал ей наотрез Егор Егорыч.

– Почему же нет?
– сказала Сусанна Николаевна с удивлением.

– Оттого, что ты сама больна и расстроена!..

Сусанна Николаевна при этом как будто бы стыдливо покраснела.

– Я нисколько не больна и не расстроена, - произнесла она, - и непременно хочу ехать!

Муза Николаевна между тем, сидевшая все это время в углу и потихоньку плакавшая, вдруг при этом зарыдала.

Егор Егорыч сейчас же воспользовался этим.

– У тебя вот еще кто на руках: несчастное живое существо, а там одно тело... прах!
– проговорил он.