Масоны

Писемский Алексей Феофилактович

– Семпиарх, - переврал он немножко, - должен быть он!
– И Максинька величественно указал пальцем на частного пристава.
– Он нас угощает ужином, и поэтому он и начальник.

– Вы, вы!
– обратились прочие к частному приставу, который раскланялся перед обществом и произнес:

– Благодарю вас, господа, что вы приняли от меня ужин и потом почтили меня еще большей честью быть распорядителем всего ужина. Тем более для меня это лестно, что настоящее число есть день моего рождения.

Проговорив это, частный пристав ушел, чтобы войти

в Соглашение с приказчиком кофейной.

В сущности, частный пристав соврал, что настоящий день был днем его рождения: он только желал еще теснее сблизиться с весьма приятным ему обществом, а кроме того, у него чувствительно шевелился в кармане магарыч, полученный им с Тулузова по обоим его делам.

Максинька между тем пересел уже ближе к остальному обществу: несмотря на свою ненависть к полиции, он не мог отказать себе в удовольствии поужинать на счет частного пристава.

– Скажите, в Афинах был театр, и приезжали на эти их ужины актрисы? спросил он гегелианца.

– Театр был, и актрисы приезжали на ужины!
– отвечал тот.

– Вот оно, как мы давно существуем!
– произнес самодовольно Максинька, но в это время вошел симпозиарх, а за ним половой внес несколько графинчиков водок, зернистую икру, семгу, рыжички, груздочки.

– Позвольте, господа, этого нельзя, - заметил гегелианец, указывая на водку, - греки во время еды ничего не пили.

– Что ж делать?
– возразил ему частный пристав.
– Мы без водочки непривычны принимать хлеб-соль; нам рюмочку - другую непременно надобно вонзить в себя, чтобы аппетитец разыгрался.

– Мы должны прежде выпить!
– подтвердил Максинька, наливая себе самую огромную рюмку и цапнув ее сразу.
– Фантазию это нагоняет... человек от этого умнее делается.

– Но вот рыбка наша плывет к нам, - сказал симпозиарх, указывая на полового, несшего огромную паровую стерлядь, вкусный запах которой приятно защекотал обоняние всех.

Когда сие благородное блюдо было покончено, то выгнанный из службы доктор, не уступавший в количестве выпитой водки Максиньке, произнес еще первые в продолжение целого вечера слова:

– Такие рыбы дай бог, чтобы и в Эгейском море водились!

– Там нет таких - это мне иностранцы говорили - наши рыбы лучшие в свете, - сказал ему на это негромко, как бы тайну какую, надсмотрщик палаты.

– Согласно вашим указаниям, - отнесся затем симпозиарх к молодому ученому, - я велел поросеночка изжарить; вы изволили говорить, что греки свинину кушали.

– Отлично!
– одобрили частного пристава Максинька, доктор и надсмотрщик.

– Это черт знает что такое!.. Дай бог выдержать!
– произнес камер-юнкер.

– Нет, ничего, - возразил ему гегелианец, сделавшийся ужасно оживленным вследствие выпитых двух-трех рюмок мадеры, которую частный пристав умел как-то незаметно подливать ему.

Поросенок с подрумяненной кожицей невдолге был подан. Симпозиарх крикнул половому:

– Madame Клико сюда на сцену!

M-me Клико, слегка подмороженная, явилась в количестве

шести бутылок, ровно сколько было трапезующих, а затем, по уничтожении поросенка, начался уже настоящий симпозион.

– Греки обыкновенно, - начал поучать молодой ученый, - как народ в высокой степени культурный и изобретательный, наполняли свои вечера играми, загадками, музыкой и остротами, которые по преимуществу у них говорили так называемые паразиты, то есть люди, которым не на что самим было угощать, и они обыкновенно ходили на чужие пиры, иногда даже без зова, отплачивая за это остротами.

– Это я!
– отозвался самодовольно Максинька.

– Только без остроумия!
– заметил частный пристав.

– Ну, уж это не тебе судить!
– возразил Максинька и отнесся к гегелианцу.
– А какие это у них загадки были? Такие же, как и у нас: когда загадаешь, так скверно выходит, а отгадаешь - ничего, хорошо?

– Какие же у нас такие загадки?
– спросил его, в свою очередь, частный пристав, наперед ожидавший, что Максинька что-нибудь соврет.

– А вот такие, - отвечал Максинька, - идет свинья из Питера, вся истыкана.

– Да что ж тут гадкого?
– допытывался частный пристав.

– Как же не гадко?.. Вся истыкана, а значит, это наперсток, - произнес Максинька и захохотал.

Засмеялись за ним и прочие, но не над загадкой, а над самим Максинькой: до того физиономия его была глупо-самодовольна.

– У греков, конечно, не было таких остроумных загадок!
– заметил молодой ученый.
– У них, например, загадывалось: какое существо, рождаясь, бывает велико, в среднем возрасте мало, когда же близится к концу, то становится опять громадным? Когда кто угадывал, того греки украшали венками, подносили ему вина; кто же не отгадывал, того заставляли выпить чашку соленой морской воды.

– Я эту загадку могу отгадать, - вызвался самонадеянно Максинька.

– Сделайте милость, тогда мы вас венчаем венком, - объявил ему гегелианец.

– Это коровье вымя!
– произнес с гордостью Максинька.

– Почему?
– спросили его все в один голос.

– Как почему? Потому что, - отвечал Максинька, - поутру, когда корова еще не доена, вымя у нее огромное, а как подоят в полдень, так маленькое, а к вечеру она нажрется, и у нее опять эти мамы-то сделаются большие.

Некоторым из слушателей такая отгадка Максиньки показалась правильною, но молодой ученый отвергнул ее.

– Вы ошиблись, - сказал он, - греки под этой загадкой разумели тень, которая поутру бывает велика, в полдень мала, а к вечеру снова вырастает.

– Это вот так, ближе к делу идет, - подхватил частный пристав, - и поэтому тебе, Максинька, подобает закатить соленой воды!

Но Максинька не согласился с тем и возразил:

– Это, может быть, по-гречески не так, а по-нашему, по-русски, точно то выходит, что я сказал.

– Но я вот, имея честь слушать вас, - сказал почтительно молодому ученому частный пристав, - вижу, что дам тут никаких не было.