Масоны
Шрифт:
Сергей Степаныч, заметно, обрадовался Егору Егорычу, и разговор на этот раз между ними начался не о масонстве, а о том, что наболело у Марфина на душе. Рассказав Сергею Степанычу о своей женитьбе, о всех горях своих семейных, он перешел и к общественному горю, каковым считал явление убийцы и каторжника Тулузова на горизонте величия, и просил помочь ему во всех сих делах. Сергей Степаныч сначала не понял, о ком собственно и о чем просит Егор Егорыч, так как тот стал как-то еще более бормотать и сверх того, вследствие нравственного волнения, говорил без всякой последовательности в
– Поэтому вы прежде всего, - заговорил Сергей Степаныч с своей английской важностью, - желаете исходатайствовать смягчение участи вашего свояка, так, кажется, я назвал?
– Так, словом, Лябьев по фамилии!
– отвечал Егор Егорыч.
– Фамилию его я помню и даже слыхал некоторые его музыкальные пьесы... Но, независимо от прошения его, вы утверждаете, что он убил совершенно неумышленно своего партнера?
– Это не я один, а вся Москва утверждает, и говорят, что не он собственно убил, а какой-то негодяй есть там, по прозванию Калмык, держащий у себя открытый картежный дом, который подкупил полицию и вышел сух из воды... Вообще жить становится невозможным.
– Да почему же уж так?
– спросил Сергей Степаныч.
– Да, потому, - крикнул Марфин, - что, во-первых, порядочным людям служить нельзя... Мы в нашей губернии выбрали одного честного человека в исправники, который теперь уличает этого негодяя Тулузова и вместе с тем каждоминутно ждет, что его выгонят из службы. Прежде, бывало, миротворили и кривили совестью ради связей, дружбы, родства, - гадко это, но все же несколько извинительно, а теперь выступила на смену тому кабацкая мощь, перед которой преклоняется чуть ли не все государство, чающее от нее своего благосостояния... И ходят ныне эти господа кабатчики, вроде Тулузова, по всей земле русской, как богатыри какие; все им прощается: бей, режь, жги, грабь... Но зато уж Лябьевы не попадайся; их за то, за что следовало бы только на церковное покаяние послать, упрячут на каторгу!..
– О, нет! Вы очень в последнем случае ошибаетесь!
– перебил Егора Егорыча довольно резко Сергей Степаныч.
– Если в прошении господина Лябьева на высочайшее имя достаточно выяснено, что им совершено убийство не преднамеренно, а случайно, то я уверен, что государь значительно смягчит участь осужденного, тем более, что господин Лябьев артист, а государь ко всем художникам весьма милостив и внимателен.
– Государь, я знаю, что милостив, - закричал на это Марфин, - но, по пословице: "Царь жалует, да псарь не жалует", под ним-то стоящим милее Тулузовы и кабатчики!
В лице Сергея Степаныча при этом пробежало уже заметное неудовольствие. Егор Егорыч сколько ни горячился, но подметил это и еще сильнее закричал:
– Я не о вас, каких-нибудь десяти праведниках, говорю, благородством которых, может быть, и спасается только кормило правления! Я не историк, а только гражданин, и говорю, как бы стал говорить, если бы меня на плаху возвели, что позорно для моего отечества мало что оставлять убийц и грабителей на свободе, но, унижая и оскверняя государственные кресты и чины, украшать ими сих негодяев за какую-то акибы приносимую ими пользу.
Сколь ни прискорбно было Сергею Степанычу выслушивать
– Касательно того, - начал он размышляющим тоном, - что Тулузов убийца и каторжник, я верю не вполне и не вижу, из чего вы это усматриваете...
– Об этом-с в нашей губернии, - принялся выпечатывать Егор Егорыч, началось дело, и у меня в руках все копии с этого дела; только я не знаю, к кому мне обратиться.
– Конечно, к министру внутренних дел, тем более к такому министру, как нынешний; он потакать не любит.
– Такого нам и надо! Нам нельзя еще жить без дубинки Петра!.. Но я не знаком совершенно с новым министром.
– О, это все равно!
– сказал Сергей Степаныч и, немного подумав, присовокупил: - Я послезавтра увижусь со Львом Алексеичем и скажу ему, что вы очень бы желали быть у него. Он, я уверен, примет вас и примет не официально, а вечером.
– Мне не одному у него нужно быть, а с моим деревенским доктором, который поднял и раскрыл дело Тулузова и который по этому делу имел даже предчувствие за несколько лет пред тем, что он и не кто другой, как он, раскроет это убийство; а потому вы мне и ему устройте свидание у министра!
– Непременно!
– обещал Сергей Степаныч.
– А когда вы меня оповестите о том?
– Да всего лучше вот что, - начал Сергей Степаныч, - вы приезжайте в следующую среду в Английский клуб обедать! Там я вам и скажу, когда Лев Алексеич [91] может вас принять, а вы между тем, может быть, встретитесь в клубе с некоторыми вашими старыми знакомыми.
– Очень рад, очень!
– отозвался на это Марфин.
– Ну, а как у вас в Петербурге масонство процветает? Все, я думаю, на попятный двор удрали?
– Не могу сказать, чтобы так это было. Все, кто были масонами, остались ими; но вымирают, а новых не нарождается!
– Да!
– согласился с этим Егор Егорыч и присовокупил: - Хочу от вас заехать к князю Александру Николаичу.
– Это, конечно, следует вам сделать. Только князь, вероятно, вас не примет.
– Отчего?.. Неужели он так болен?
– И болен, а главное, князь теперь диктует историю собственной жизни Батеневу...
– Никите Семенычу Батеневу?
– переспросил Егор Егорыч.
– Никите Семенычу!
– отвечал Сергей Степаныч.
– Хотя, в сущности, это вовсе не диктовка, а Батенев его расспрашивает и сам уже излагает, начертывая буквы крупно мелом на черной доске, дабы князь мог прочитать написанное.
– Это хороший выбор сделал князь!
– заметил Егор Егорыч.
– Образ мышления Батенева чисто мистический, но только он циничен, особенно с женщинами!
– Этого я не скажу, - возразил Сергей Степаныч, - и могу опровергнуть ваше замечание мнением самих женщин, из которых многие очень любят Никиту Семеныча; жена моя, например, утверждает, что его несколько тривиальными, а иногда даже нескромными выражениями могут возмущаться только женщины весьма глупые и пустые.