Масоны

Писемский Алексей Феофилактович

– Приезжайте, приезжайте!
– крикнул тоже ей вслед Егор Егорыч.

Аграфена Васильевна и на это предложение слегка усмехнулась. Я недаром еще раньше говорил, что она была женщина, несмотря на свою грубоватую простоту, тонко понимавшая жизнь, особенно дела сердечного свойства, и ясно уразумела, что Сусанна Николаевна заискивает в ней, в надежде получать от нее сведения об Углакове, а что супруг ее хоть и умный, по слухам, мужик, но ничего того не зрит, да и ништо им, старым хрычам: не женитесь на молодых! К такого рода умозаключению Аграфена Васильевна отчасти пришла по личному опыту, так

как у нее тоже был муж старше ее лет на двадцать, и она хорошо знала, каково возиться с такими старыми ошметками.

Поехав с женой, Егор Егорыч сказал ей:

– Ты, мой ангел, завези меня к Углакову! Мне нужно с ним повидаться.

Сусанна Николаевна при этом вспыхнула.

– И я желала бы с тобой заехать к Углаковым, madame Углакова, может быть, вернулась из Петербурга, - проговорила она тихим голосом.

– Но ты и без того утомлена, - возразил было ей Егор Егорыч.

– Ничего!.. Ты, конечно, недолго у них пробудешь, - заметила на это Сусанна Николаевна.

– Недолго, - отвечал Егор Егорыч и велел кучеру ехать к Углаковым.

M-me Углакова не возвращалась еще из Петербурга, и Марфины застали дома одного старика, который никак было не хотел принять Егора Егорыча с его супругою, потому что был в дезабилье; но тот насильно вошел к нему вместе с Сусанной Николаевной в кабинет, и благообразный старичок рассыпался перед ними в извинениях, что они застали его в халате, хотя халат был шелковый и франтовато сшитый. Сам он только что перед тем побрился, и лицо его, посыпанное пудрой, цвело удовольствием по той причине, что накануне им было получено письмо от жены, которая уведомляла его, что их бесценный Пьер начинает окончательно поправляться и что через несколько дней, вероятно, выедет прокатиться.

– Ну, слава богу!
– воскликнул Егор Егорыч, услыхав об этом.

– Слава богу!
– повторила за ним набожно и Сусанна Николаевна, слегка даже перекрестившись.

– А мы к вам прямо с печальной и безобразной процессии, - забормотал Егор Егорыч, - но не об этом пока дело: виделись ли вы с нашим вельможей и говорили ли с ним по делу Тулузова?

– Виделся и говорил, конечно, - произнес невеселым тоном Углаков.

– И что же?
– перебил его нетерпеливо Егор Егорыч.

– Расскажу вам все подробно, - продолжал Углаков, - сначала я не понял, в чем тут главная пружина состоит; но вижу только, что, когда я с князем заговорил об вас, он благосклонно выслушивал и даже прямо выразился, что немного знает вас и всегда уважал...

У Егора Егорыча при этом что-то вроде презрительной усмешки пробежало по губам.

– Когда же я перешел к Тулузову и начал ему передавать ваши и господина Сверстова сомнения касательно личности этого господина, князь вдруг захохотал, и захохотал, я вам говорю, гомерическим хохотом.

– А, ему это смешно!
– воскликнул Егор Егорыч и, вскочив с кресел, начал быстрыми шагами ходить по комнате.
– У него людей, хоть и виновных, но не преступных и не умеющих только прятать концы, ссылают на каторгу, а разбойники и убийцы настоящие пользуются почетом и возвышаются!.. Это ему даром не пройдет!.. Нет!.. Я барывался с подобными господами.

– Князь тут ни в чем не виноват, поверьте мне!
– стал его убеждать

Углаков.
– Он человек благороднейшего сердца, но доверчив, это - правда; я потом говорил об этом же деле с управляющим его канцелярией, который родственник моей жене, и спрашивал его, откуда проистекает такая милость князя к Тулузову и за что? Тот объяснил, что князь главным образом полюбил Тулузова за ловкую хлебную операцию; а потом у него есть заступник за Тулузова, один из любимцев князя.

– Кто такой?
– спросил Егор Егорыч.

Углаков при этом усмехнулся.

– Особа он пока еще неважная - член этой здешней Управы благочиния, а некогда был цирюльником князя, брил его, забавляя рассказами, за что был им определен на службу; а теперь уж коллежский асессор и скоро, говорят, будет сделан советником губернского правления... Словом, маленький Оливье нашего доброго Людовика Одиннадцатого... Этот Оливье, в присутствии нашего родственника, весьма горячо говорил князю в пользу Тулузова и обвинял вас за донос.

– Значит, князь мне меньше верит, чем этому цирюльнику?
– воскликнул Егор Егорыч.

– Не то, что не верит вам, - возразил Углаков, - но полагает, что вы введены в заблуждение.

– Ну, так и черт его дери!
– перебил нетерпеливо Марфин.
– Я поеду в Петербург и там все разоблачу.

– И прекрасно сделаете!
– одобрил его намерение Углаков.
– Москва, как бы ни поднимала высоко носа, все-таки муравейник, ибо может прибыть из Петербурга какой-нибудь буйвол большой и сразу нас уничтожить.

– Следовало бы это, следовало!
– горячился Егор Егорыч.
– Глупый, дурацкий город! Но, к несчастию, тут вот еще что: я приехал на ваши рамена возложить новое бремя, - съездите, бога ради, к князю и убедите его помедлить высылкой на каторгу Лябьева, ибо тот подал просьбу на высочайшее имя, и просите князя не от меня, а от себя, - вы дружественно были знакомы с Лябьевым...

– Конечно, - подхватил Углаков, - князь, наверное, это сделает, он такой человек, что на всякое доброе дело сейчас пойдет; но принять какую-нибудь против кого бы ни было строгую меру совершенно не в его характере.

– Быть таким бессмысленно-добрым так же глупо, как и быть безумно-строгим!
– продолжал петушиться Егор Егорыч.
– Это их узкая французская гуманитэ, при которой выходит, что она изливается только на приближенных негодяев, а все честные люди чувствуют северитэ [87] ... Прощайте!.. Поедем!
– затараторил Егор Егорыч, обращаясь в одно и то же время к Углакову и к жене.

Сусанна Николаевна, встав, поспешно проговорила Углакову:

– Пожалуйста, кланяйтесь от меня супруге вашей и Петру Александрычу!.. Передайте ему, что я душевно рада его выздоровлению, и дай бог, чтобы он никогда не хворал больше!

– От меня то же самое передайте!
– подхватил Егор Егорыч, уходя так быстро из кабинета, что Сусанна Николаевна едва успевала за ним следовать.

Ехав домой, Егор Егорыч всю дорогу был погружен в размышление и, видимо, что-то такое весьма серьезное обдумывал. С Сусанной Николаевной он не проговорил ни одного слова; зато, оставшись один в своем кабинете, сейчас стал писать к Аггею Никитичу письмо: