Масоны
Шрифт:
– Как тебе не совестно это говорить?
– перебил ее Аггей Никитич.
– Что ж тут дурного, что молодая женщина желает выезжать в свет и быть там прилично одетою? Я тебе достану денег и принесу их завтра же.
– Достань, татко!
– воскликнула еще раз пани Вибель.
Разъехавшись с мужем, она стала Аггея Никитича называть "таткой".
– Достану!
– повторил он, решившись на этот раз взять у приходо-расходчика жалованье вперед, что сделать ему было, по-видимому, весьма нелегко, потому что, идя поутру в суд, Аггей Никитич всю дорогу как-то тяжело дышал, и по крайней
– Спиридон Максимыч!
– Что прикажете-с?
– отозвался тот.
– А что, вы не можете ли дать мне жалованье вперед и квартирные? продолжал Аггей Никитич тем же тоном.
– Жалованье можно-с, но квартирные и столовые вы уж получили, объяснил приходо-расходчик.
– Это я знаю; однако все-таки не можете ли вы ссудить меня?
Аггей Никитич, кажется, немножко рассчитывал, не предложит ли приходо-расходчик ссудить ему из своего кармана.
– Из переходящих сумм это очень легко, - пояснил тот.
– Из чужих-то денег? Нет-с, я этого не желаю.
– Что ж за важность? Прежние исправники всегда и по скольку еще из переходящих сумм брали вперед.
– Ну, это их дело, а я этого не хочу! Принесите пока только жалованье!
Приходо-расходчик принес жалованье, но - увы!
– его не хватило бы на три волана к платью пани Вибель, так что Аггей Никитич предпринял другое решение: он вознамерился продать свою пару лошадей. Тогда, конечно, ему не на чем будет ездить в уезд для производства дел. "Ну и черт их дери! подумал почти с ожесточением Аггей Никитич.
– Стану командировать на эти дела заседателя".
Из всего этого читатель видит, как мой мечтатель все ниже и ниже спускался в смысле служебного долга; но этим еще не ограничилось: Аггей Никитич в этот же день по этому пути так шагнул, что сам потом не мог дать себе в том ясного отчета. Случилось это... Впрочем, представим все лучше в образах: в три часа Аггей Никитич сбирается идти продавать свою пару лошадей, и вдруг перед его домом остановилась тоже пара, но только внушительнейшая, в сбруе с серебряным набором, запряженная во внушительнейшие сани, в которых сидел откупщик во внушительнейшей бекеше и старавшийся придать своей физиономии внушительнейшее выражение. Войдя к Аггею Никитичу, Рамзаев начал с такого рода фразы:
– Позвольте мне снова представиться вам! Теперь я уже не случайный откупщик, а, вероятно, останусь здесь надолго.
Аггей Никитич, полагая, что Рамзаев приехал к нему, чтобы пригласить его на балы, с своей стороны, выразил, что Теофил Терентьич делает ему своим визитом большую честь; после чего откупщик начал издалека подходить к более важной цели своего посещения:
– Нынче откупа пошли выгодно для нас; цены на торгах состоялись умеренные; кроме того, правительством обещаны нам разного рода льготы, и мне в Петербурге говорили, что есть даже секретный циркуляр начальникам губерний не стеснять откупщиков и допускать каждого из них торговать, как он умеет!
– Циркуляра такого не могло быть!
– выразился на первых порах
– Есть, есть!
– воскликнул с лукавой усмешечкой откупщик.
– Но, конечно, нам это мало поможет, если ближайшие наши начальники, то есть городская и земская полиция, захотят притеснять нас.
Аггей Никитич начал немножко сознавать, к чему Рамзаев клонил свою речь.
– Я не знаю, как другие полиции; но я никогда не стеснял откупа, как и впредь не буду стеснять, - произнес он, желая, кажется, отклонить откупщика от того, что тот намерен был сделать.
– А это еще более обязывает мой откуп быть благодарным и предложить вам получить от меня то, что все в мире исправники получают, - подхватил откупщик.
На лице Аггея Никитича начали выступать то красные, то желтые пятна.
– Нет, зачем же?
– проговорил он глухим голосом.
– Затем-с, что это так следует!
– сказал настойчиво откупщик и выложил перед Аггеем Никитичем тысячу рублей.
– Это за полгода. Я нарочно привез деньги сам, чтобы никто из служащих у меня не знал ничего об этом.
– А совесть моя и ваша тоже не будут знать об этом?
– проговорил тем же глухим голосом бедный Аггей Никитич.
– Какая тут совесть и в чем тут совесть? Человека, что ли, мы с вами убили?
– воскликнул, смеясь, откупщик.
– Я, как вы знаете, сам тоже не торгаш и не подьячий, а музыкант и артист в душе; но я понимаю жизнь!.. Вы же, будучи благороднейшим человеком, мало - видно - ее знаете; а потому позвольте мне в этом случае быть руководителем вашим.
– Благодарю вас!
– сказал Аггей Никитич с окончательно искаженным лицом.
Откупщик после того недолго просидел и, попросив только Аггея Никитича непременно бывать на его балах, уехал, весьма довольный успехом своего посещения; а Аггей Никитич поспешил отправиться к пани Вибель, чтобы передать ей неправильно стяжанные им с откупа деньги, каковые он выложил перед пани полною суммою. Та, увидев столько денег, пришла в удивление и восторг и, не помня, что делает, вскрикнула:
– Танюша, поди сюда и посмотри, что у нас тут!
Аггей Никитич обмер при этом и проговорил по-польски:
– Цо пани робит? Пани мне компрометует! [225]
– Ах, так!.. Пржепрашам, розумем! [226]– произнесла пани и, торопливо спрятав деньги в стол, сказала вошедшей Танюше: - Дай мне шляпку и салоп! Я еду с Аггеем Никитичем.
Танюша ушла приготовить то и другое.
– Ты на лошади и поедешь со мной в ряды? Я сегодня хочу закупить все нужное для бального платья.
– Поеду!
– отвечал Аггей Никитич, думавший было возразить, что ловко ли это будет, но не сказал, однако, того потому, что с самого утра как бы утратил всякую собственную волю.
225
Что вы делаете? Вы меня позорите! (Прим. автора.).
226
Ах, да! Виновата, понимаю! (Прим. автора.).