Масоны
Шрифт:
– Поезжайте, но вот что, постойте!.. Я ехал к вам с кляузой, с ябедой...
– бормотал Егор Егорыч, вспомнив, наконец, о сенаторской ревизии.
– Нашу губернию ревизуют, - вы тогда, помните, помогли мне устроить это, - и ревизующий сенатор - граф Эдлерс его фамилия - влюбился или, - там я не знаю, - сблизился с племянницей губернатора и все покрывает... Я привез вам докладную записку об этом тамошнего губернского предводителя.
Егор Егорыч, вынув из кармана записку Крапчика, сунул ее в руку Сперанскому.
– Но что же мне делать с этой запиской? Я недоумеваю, - произнес тот размышляющим тоном и в то же время кладя себе записку на стол.
– Дашкову передайте,
– Я всего лучше передам Дашкову, что это я от вас слышал, - сказал Михаил Михайлыч, - он вас, конечно, знает?
– Немножко!.. Передайте, что и от меня слышали, если только это будет иметь значение!
Навосклицавшись и набормотавшись таким образом у Сперанского, Егор Егорыч от него поехал к князю Александру Николаичу, швейцар которого хорошо, видно, его знал.
– Принимает?
– пробормотал Егор Егорыч.
– Вас-то?.. Господи!
– произнес как бы с удивлением швейцар.
– Только теперь у них дочь Василия Михайлыча Попова, но это ничего, пожалуйте!
Егор Егорыч стал, по обыкновению, проворно взбираться на лестницу.
– А Антип Ильич с вами?
– крикнул ему вслед швейцар.
– Со мной, придет к тебе в гости!
– прокричал ему Егор Егорыч.
– Пожалуйста, чтобы непременно пришел!
– упрашивал швейцар, который тоже, кажется, был партикулярным членом одной масонской ложи.
Князь на этот раз был не в кабинете, а в своей богато убранной гостиной, и тут же с ним сидела не первой молодости, должно быть, девица, с лицом осмысленным и вместе с тем чрезвычайно печальным. Одета она была почти в трауре. Услыхав легкое постукивание небольших каблучков Егора Егорыча, князь приподнял свой зонтик.
– Приехали? Ну, подойдите, облобызаемтесь!
– проговорил он.
Егор Егорыч подошел, и они облобызались - по-масонски, разумеется. Девица между тем, смущенная появлением нового лица, поспешила встать.
– Мне, ваше сиятельство, позвольте еще раз побывать у вас, - сказала она.
– Непременно, непременно!..
– повторил князь.
– И послезавтра же приезжайте, а я до тех пор поразузнаю и соображу.
Девушка после того сделала прощальный книксен князю и пошла, колеблясь своим тонким станом. Видимо, что какое-то разразившееся над нею горе подсекло ее в корень.
По уходе ее, князь несколько мгновений не начинал разговора, как будто бы ему тяжело было передать то, что случилось.
– Это дочь Василия Михайлыча Попова, - сказал он, наконец.
– Мне говорил это ваш швейцар, - подхватил Егор Егорыч.
– И она мне принесла невероятное известие, - продолжал князь, разводя руками, - хотя правда, что Сергей Степаныч мне еще раньше передавал городской слух, что у Василия Михайлыча идут большие неудовольствия с его младшей дочерью, и что она даже жаловалась на него; но сегодня вот эта старшая его дочь, которую он очень любит, с воплем и плачем объявила мне, что отец ее услан в монастырь близ Казани, а Екатерина Филипповна - в Кашин, в монастырь; также сослан и некто Пилецкий [52] , которого, кажется, вы немножко знаете.
– Знаю, - отвечал Егор Егорыч.
– И что все это, - продолжал князь, - случилось по доносу их регента Федорова.
Егор Егорыч был совершенно афрапирован тем, что слышал.
– Но что же они делали преступного?
– спросил он.
– Вероятно, то же, что и прежде: молились по-своему... Я сначала подумал, что это проделки того же Фотия с девой Анною, но Сергей Степаныч сказал мне, что ей теперь не до того, потому что Фотий
Егор Егорыч сильно задумался.
– Я совершенно незнаком с madame Татариновой и весьма мало знаю людей ее круга; кроме того, что я тут? Последняя спица в колеснице!.. Но вам, князь, следует пособить им!..
– проговорил, постукивая ножкой и с обычной ему откровенностью, Егор Егорыч.
Князь этими словами заметно был приведен в смущение.
– А как я тут пособлю?
– сказал он.
– Мне доктора, по болезни моих глаз, шагу не позволяют сделать из дому... Конечно, государь так был милостив ко мне, что два раза изволил посетить меня, но теперь он в отсутствии.
– Тогда напишите государю письмо, - рубнул Егор Егорыч.
Князь сразу же мотнул отрицательно головою и произнес несколько сухим тоном:
– Этого нельзя!.. На словах я мог бы сказать многое государю, как мое предположение, как мое мнение; но написать - другое дело, это уж, как говорится, лезть в чужой огород.
– Это не чужой вам огород, не чужой!..
– не унимался в своей откровенности Егор Егорыч.
– Да, он был когда-то и мой!..
– проговорил тем же суховатым тоном князь.
– Но я всех этих господ давным-давно потерял из виду, и что они теперь делали, разве я знаю?
– Ничего они не могли делать, ничего!
– петушился Егор Егорыч.
– Может быть, и ничего!
– не отвергнул князь, но тут же и, кажется, не без умысла свел разговор на Крапчика, о котором отозвался не весьма лестно.
– Я этому господину, по вашему письму, ничего не выразил определенного, parce qu'il m'a paru etre stupide [160] .
– Да, он солдат, и солдат павловский еще, но он человек честный! определил Егор Егорыч своего друга.
Князь, однако, вряд ли мысленно согласился с ним.
VII
Сусанна принялась аккуратно исполнять просьбу Егора Егорыча и через неделю же после его приезда в Петербург она написала ему, что у них в Москве все идет по-прежнему: Людмила продолжает болеть, мамаша страдает и плачет, "а я, - прибавляла она и о себе, - в том только нахожу успокоение и утешение, что молюсь, и одно меня смущает: прежде я всегда ходила за обедни, за всенощные; но теперь мне гораздо отраднее молиться, когда в церкви никого нет. Что это такое и не грешно ли это, - понять не могу! На днях я ходила с нашей старушкой-горничной в Кремль и была там во всех церквах. Службы в это время нигде не было, и я так усердно молилась, что даже перезабыла все молитвы и только повторяла: "Господи, помилуй! Господи, помилуй!" В Архангельском соборе я больше всего молилась. Там все гробницы царей, и тут какой-то господин рассказывал двум дамам об этих гробницах. Мне очень хотелось подойти послушать, но я не посмела, и мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего сына, так Николай угодник на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела я и гробницу младенца Димитрия, которого убили по приказанию царя Бориса [53] . Господи, думала я, если нам жить так трудно, то каково же жить царям? Мы заботимся и думаем только об родных наших, об себе, а они - обо всех нас. Недаром мне мамаша рассказывала, что когда она жалела покойного отца, очень устававшего на службе, так он сердился на нее и говорил, что цари побольше нашего работают, да не жалуются!"
160
потому что он показался мне глупым (франц.).