Мастер дороги

Аренев Владимир Константинович

Сашка сам приготовил ужин и за столом сидел молча. Мама спросила, как успехи, — похвастался оценками.

Надеялся, что больше ни о чем не спросит, но она, конечно, спросила.

— Как дедушка? Ты с ним сегодня разговаривал? Он тебе что-то отвечал?

Сашка вздохнул и покачал головой.

Он заранее знал, что мама расстроится, но врать было бы глупо и нечестно.

Она сидела, опустив взгляд и поджав губы.

— Ничего, — сказал отец, — это нормально. Ты, главное, не переставай с ним

беседовать. Помнишь, что я говорил?

Сашка кивнул:

— Душам нужно время, чтобы привыкнуть.

— Именно. Представь, они же лишаются тела, лишаются всего. Мир остается, а они в нем существуют уже совсем по другим законам.

Ночью Сашка лежал без сна и думал об этом. Пытался себе представить. Ты по-прежнему есть, но это «есть» — уже не то, что прежде. Тела нет, нет ничего, что отъединяло бы тебя от мира. Ты смешиваешься с ним. Таешь, растворяешься. Как крупинка сахара в кипятке.

Продолжаешь существовать, но в настолько «разбавленном» состоянии, что оказываешься одновременно везде и нигде.

Хочешь коснуться родных — а рук нет, хочешь закричать — а нет губ.

А если перед смертью попал в аниматорий и тебя поместили в шар, тогда все, что есть между тобой и остальным миром, — тонкие упругие стенки. Лишь они удерживают тебя от окончательного растворения.

Сашка представил себе, что сейчас рядом с ним души всех, кто когда-либо жил на Земле. Сделалось жутко.

Он вертелся с боку на бок и в конце концов сообразил, почему не может заснуть. Ему мешало молчание… молчание присутствия. Оно исходило из шара над дедовым столом. Впервые Сашка почувствовал, что шар — не просто вещь. Как будто дед сейчас был там, молчал и чего-то ждал — большой, угрюмый, вечно себе на уме.

Такой, перед которым Сашка робел, а в детстве — боялся до одури.

Он встал, нащупал тапки и, отвязав шар, перенес его в гостиную. Свет не зажигал, хватало того, что проникал в комнату с улицы, от фонаря.

Стараясь не шуметь, привязал шар возле бабушкиного — в углу, под иконой.

Лег спать. Во сне слышал, как дедов шар, покачиваясь, то и дело стучит упругим боком о бабушкин. Как будто бьется пульс.

* * *

Про новенькую знали мало. Она ни с кем не дружила.

Почти.

— Тебе это зачем? — спросила Сидорова. В детстве Сашка ходил с ней в один садик, она уже тогда была вреднющая. — Влюбился, да?

— Надо и надо, — сказал Сашка. — Ревнуешь, что ли?

— Я-а-а?! К ней?!! Пф! Дурак ты, Турухтун.

— А ты, — не вытерпел Лебедь, — ты, Сидорова, — коза! Ее по-человечески спрашивают, а она!..

В общем, поговорили.

— Ну, — заметил Лебедь, когда шли после уроков к остановке, — она ж не перевелась в другую школу, это точно, иначе в классе знали бы. Может, — утешил он, — заболела?

Сашка

уже всерьез прикидывал, как ему похитить классный журнал, чтобы выписать оттуда домашний адрес и телефон новенькой. В принципе это было реально, хотя и рискованно. Другое дело, что, если Сашку поймают, вспомнят и про ножик, и про отложенную на неопределенный срок плату за обучение… Тут уже никакие оценки не спасут.

Он решил выждать до конца недели, а потом поговорить с Лебедем. Тот давно и безнадежно вздыхал при виде Сашкиных спецназовцев времен Юго-Западной кампании. Вряд ли устоит. А вдвоем, может, и получится провернуть авантюру.

В пятницу Сашка вышел из дому вовремя, но из-за пробки на первый урок успевал впритирку. Влетел в школу перед самым звонком, бросил куртку дежурному по гардеробу, метнулся к лестнице и… едва не сбил с ног новенькую.

— Привет…

— Привет, — сказала она. И повернулась, чтобы идти, но шарики от удара сплелись цепочками, пришлось распутывать.

— Это… кто у тебя? — спросил Сашка, глядя куда угодно, только не на нее. Пальцы сделались непослушными, цепочки все время выскальзывали. Звонок злорадно гремел над головами.

— Брат. — Прозвучало так тихо, что он не был уверен: она действительно сказала, или послышалось.

Пробегавшая мимо Сидорова затормозила и хмыкнула:

— О! Нашел пропажу? Насть, он тебя искал. Вдвоем с Лебединским пытали, но я — могила, ты ж знаешь… — Она вдруг смешалась, закашлялась и покраснела. — Извини, про могилу это я зря.

Новенькая выдавила из себя улыбку. Потом отвернулась, закусив губу: одна рука безвольно повисла, в другой покачивался мелкий разноцветный шарик, весь в ромашках, паровозиках, каких-то мультяшных персонажах.

— Ну, я побежала! У нас лабораторка, давай скорей! — Сидорова ухмыльнулась Сашке и рванула наверх.

— Думал, ты заболела, — невпопад сказал Сашка новенькой. Он наконец-то распутал цепочки, дедов шар вывернулся из пальцев и, взлетев, застрял между перилами и следующим пролетом.

— Лучше бы заболела. — Она говорила все так же: одними губами, едва слышно. Потом кивнула на прощание и пошла, обхватив шарик руками. Словно, подумал Сашка, младенца баюкала.

Эта картина все не шла у него из головы. В итоге на истории Сашка схлопотал восьмерку, а на географии Лебедю пришлось хорошенько пнуть его под партой, чтобы вышел наконец к доске и стал отвечать.

После уроков Сашка собирался перехватить Настю на выходе из школы. Пока и сам толком не понимал зачем. Не скажешь ведь девчонке, у которой на днях умер брат: «А пошли в кино». Глупо.

Кое-как избавившись от Лебедя, побежал в гардероб за курткой… и обнаружил, что на вешалке класса ее нет. На подоконнике рядом — тоже.