Мастер дороги
Шрифт:
В Парке памяти было не протолкнуться. Подмерзший гравий хрустел под сотнями ног, в динамиках за живой изгородью пели возвышенные голоса. Слов Сашка не мог разобрать; что-то религиозное.
Они поднялись на верхушку холма, к основанию душницы. Ближайший вход был перекрыт, весь в лесах. Сашка знал, что это нормально: душницу постоянно ремонтировали, добавляли новые этажи, расширяли старые. Он помнил картинку из учебника, на которой башня была высотой с обычный храм. Теперь ее витая свеча вздымалась над всей столицей — самая высокая точка города, его символ,
В широком вестибюле все звуки гасли и терялись среди колонн. На мгновение отвернувшись, Сашка едва не потерялся. Множество лиц и силуэтов, усталые или безразличные взгляды, кто-то украдкой посматривал на часы, кто-то, примостившись на скамье у стены, жевал яблоко. Очередь в гардероб свернулась в бесконечный клубок: ты шагал за чьей-то спиной, не зная, когда уткнешься в очередную секцию ограждений, не зная, как далеко находишься от начала и от конца. Светильники, прилепившиеся к низкому каменному потолку, напоминали слизней в заброшенной пещере.
— Если что — встречаемся у входа, — сказал папа, когда сели в лифт. — Там, где колонна с рыцарем, помнишь?
Сашка кивнул. В первом классе их водили сюда на экскурсию: в Рыбьи подвалы, на несколько первых этажей и на смотровую площадку сотого. Про колонну тоже рассказывали: что уникальная; что сохранилась с тринадцатого века; что на ней, вероятно, изображен тот самый герр Эшбах, основатель ордена душевник ов. По мнению Сашки, эта полустершаяся фигурка в шлеме могла изображать кого угодно; такие малюют на последних страницах тетрадей младшеклашки: пузатый доспех, шлем с поднятым забралом, плюмаж, стальные остроносые сапоги… в «окошке» шлема — глаза-точки, нос в виде перевернутого вопросительного знака и пышные усы. Даже подписи нет.
Лифт остановился на двадцать пятом этаже. Вместе со всеми вышли, миновали коридор-дугу и загрузились в следующий лифт. И так — несколько раз, пока не попали на нужный уровень. Это было похоже на киношное путешествие сквозь века: от мраморных, величественных залов до помещений, которые больше напоминали комнаты библиотеки. Менялось все: запах, цвет, освещение, сами люди (внизу — зеваки да туристы, наверху — те, кто пришел проведать своих предков).
Больше всего менялся звук. Но это Сашка понял уже потом…
В детстве ему было интересно ходить сюда с родителями. Душница манила — величественная, полная тайн. Он не понимал, почему дед каждый год отказывается идти с ними. Здесь было столько всего интересного!..
На нижних этажах под стеклянными колпаками хранились древние мехи — кожаные, обработанные особым лаком, секрет которого был давно утрачен. Таблички рядом с колпаками сообщали имя, годы жизни и подробно рассказывали о судьбе владельца помещенной в мех души. Мехи висели на веревках, свитых из жил, из конского или человеческого волоса, — все неестественно упругие и бездвижные. Наверняка время от времени их надували заново.
В таких залах дребезжащую тишину нарушали только шарканье по мраморному полу да шепотки туристов.
Другое дело — этаж с предками
Здесь ходили со сдержанной деловитостью. Отмечались у дежурного хранителя, брали шарики предков и отыскивали свободный меморий. Запершись, вслух или про себя читали curriculum vitae. Молчали, глядя на ветхие чехлы чьих-то жизней.
Все это — под шелест невидимых вентиляторов да звяканье цепочек.
Но было кое-что еще.
Родители утром крепко поспорили и теперь почти не разговаривали. Так, иногда перебрасывались фразой-другой. Сашку тоже не тянуло трепать языком. Он молча шагал вслед за ними и по-прежнему пытался что-нибудь придумать насчет Настиного брата. Обстановка располагала: вокруг было полно людей, но Сашка видел лишь родителей, остальные скрывались за рядами стеллажей. Иногда он слышал чьи-то шаги совсем рядом, поскрипывание выдвигаемых лотков — и только.
Бросил взгляд вниз и обнаружил, что левая штанина в пыли. Задержался, чтобы отряхнуть, — на мгновение, не дольше, — но, когда выпрямился, узкий проход между стеллажами был пуст.
Сашка опешил. Рванул вперед, к ближайшему перекрестку, огляделся… Родителей нигде не было. Только бесконечные ряды ячеек, и почти в каждой — подвявшие виноградины с чьими-то душами. Некоторые, впрочем, пустовали, как и где-то на верхних этажах бабушкина.
Слишком поздно он сообразил, что мог ведь и позвать: родители бы еще услышали. Останавливало с самого детства заученное: «в душнице шуметь нельзя, это не зоопарк, даже не музей!»
А потом уже стало поздно, смысла не было шуметь.
Прошел немного вдоль одного из рядов. Наугад, просто чтобы не стоять как истукан. Впервые обратил внимание, какие дряблые здесь шарики. Втиснутые в ячейки, они по-прежнему стремились кверху, вжимались в потолок; в итоге из овальных становились сплюснутыми. Другие — те, что постарше, — теряли упругость и напоминали сдувшиеся, подгнившие помидоры.
Показалось: справа за стеллажом голос отца. Быстрым шагом вернулся к перекрестку, повернул, заставляя себя не бежать — идти.
Никого. Вообще никого, даже чужих людей нет.
Так, сказал себе. Так… Главное — не паниковать. Указатели на перекрестке. Должны быть.
Вернулся. Не было.
Случается, успокоил себя, вытирая со лба пот.
Нашел следующий перекресток. Указатель. К выходу — вот туда, значит…
Не бежал. Почти. Просто очень быстро шел. Не грохотал каблуками, нет.
Упал просто потому, что, поворачивая, неудачно поставил ногу. Не из-за паники, нет.
Уже поднимаясь, догадался. Как будто после тяжелой полудремы в рейсовом автобусе: рывком приходишь в себя и вдруг из тишины вываливаешься в мешанину чужих звуков. Вот только что не слышал — вдруг слышишь.