Мастер икебаны
Шрифт:
Я взяла пустой сюибан в руки и перевернула, чтобы посмотреть на подпись художника. Два иероглифа кандзи, впечатанные в керамическое донце, были мне знакомы: «цветы» и «гора». Сложив их вместе, вы получали не что иное, как «ка-яма».
«Неужели кто-то в этой семье занимался гончарным ремеслом? — подумала я. — Нет, не может этого быть».
Скорее всего, сюибаны заказали когда-то для школы, как и всю остальную разношерстную посуду, заполняющую полки в классной комнате. Единственное, что меня смущало, так это слишком
Пока я вертела керамику так и сяк, дела у господина Исиды заметно пошли на лад. Клиентка, разглядывавшая тансу, прошла стадию сомнений и приближалась к тому моменту, когда ей придется подписать чек на семьсот тысяч иен — четыре тысячи восемьсот долларов. Глядя, как она нежно поглаживает лакированный деревянный бочок, я почувствовала что-то вроде укола зависти. Какое же все-таки наслаждение — покупать умопомрачительную антикварную вещь и знать, что не выбрасываешь деньги на ветер. Старинные штуки вроде этого тансу просто не умеют падать в цене.
Заключив сделку, дама покинула магазин, оставив господина Исиду согнувшимся в глубоком поклоне. Он позволил себе разогнуться, кряхтя и потирая поясницу, только когда дверь за клиенткой закрылась, и тут же проворчал:
— Я пропустил всего два занятия тайчи, но уже чувствую себя полной развалиной.
— Да бросьте, вы полны сил и здоровья. — Я улыбнулась своему учителю и присела к чайному столику, заваленному книгами и бумагами. Это его любимое местечко, здесь можно было всегда напиться чая и вволю посплетничать.
— Удачный нынче денек, Симура-сан. Этот тансу громоздился здесь восемь месяцев. Я уж думал, его никто не купит.
— Знакомое чувство. — И я рассказала ему историю про тарелки госпожи Мориты.
— Сожалею, но не смогу вам помочь, — развел руками господин Исида. — У меня у самого завалялся похожий комплект, только там двенадцать предметов. Пять месяцев не могу от них избавиться! Рынок антиквариата просто-напросто лежит и умирает.
— Похоже на то, — подтвердила я с важным видом, думая обо всех своих сделках последнего времени. Скоро для моих удачных покупок придется снимать отдельный склад.
— Расскажите мне об этой, розовой. — Я взяла в руки посудину для икебаны цвета мокрой раковины.
— Этот сюибан сделан на заказ на острове Кюсю, специально для школы Каяма. В первой половине столетия таких ваз изготовили довольно много, их даже стали называть каямской посудой. Именно эта, розовая, похоже, сделана в тридцатых годах.
Господину Исиде и в голову не приходило, какие неприятные ассоциации могло вызвать имя Каяма, впечатанное в донышки его сюибанов. Он вообще не читал газет, только серьезные журналы об антиквариате. И телевизора у него не было. Убийца мог день и ночь бегать вокруг станции Камиячо, но если в руках у него не было окровавленного самурайского меча, желательно подлинного, на внимание господина Исиды он вряд
«Так себе задумка, — отметила я, — не всякий цветок будет выглядеть достойно в керамике розового оттенка».
— Зачем же вы купили этот новодел? — спросила я Исиду, поднимая вазочку повыше. — Обычно вас такие простые вещи не интересуют.
— Я вдруг подумал, что окажусь единственным антикваром в Токио, а то и во всей Японии, владеющим полным собранием такой посуды. Наступит день, и ученик или, скажем, поклонник школы Каяма придет и купит все скопом. Например, из любви к прошлому.
— Я, наверное, и есть такая ученица. Но отнюдь не поклонница. — Я сухо улыбнулась.
— Понимаю. Но ты встречаешься с особенной породой людей в этом вашем мире икебаны, не так ли? — Он немного помолчал. — Не думаю, впрочем, что ты знакома с членом семьи Каяма, который принес мне эти вазы.
— Членом семьи? — Я оторопела.
— Ну да. Женщина в возрасте твоей тети.
— В семье Каяма нет женщин в таком возрасте! Только Нацуми, а она моя ровесница.
— Этой леди было за пятьдесят. Хотя по лицу японской женщины трудно судить о ее возрасте. Теперь столько замечательных средств... Эта дама выглядела очень мило, должен признаться. Правда, не слишком дружелюбна и сильно напряжена. Думаю, что ее смущала необходимость расставаться с фамильной коллекцией. Такое часто бывает с людьми, которых тягостные обстоятельства вынуждают продавать личные вещи.
Что я слышу? Семья Каяма во власти тягостных обстоятельств? Впрочем, откуда мне знать.
— В чем именно выражалось ее напряжение? — спросила я, почувствовав себя заинтригованной.
— Она потребовала немедленного ответа: да или нет. Либо я покупаю все целиком — двести предметов, — либо она поворачивается и уходит. И еще — когда речь зашла об условиях сделки, она запросила для себя восемьдесят процентов от объявленной цены.
Да, это, пожалуй, многовато. Шестьдесят процентов было бы в самый раз, такова традиция.
— И что же вы ответили?
— Я предложил ей шестьдесят пять. Если бы посуда не продалась за два месяца, ей пришлось бы все забрать обратно. Она согласилась. Без сомнения, эта дама побывала у нескольких антикваров, и ей везде отказали. В этих предметах было что-то особенное. — Он поводил пальцем по розовой глазури. — Я просто чувствовал, что должен их взять.
Еще одна жертва болезни всех антикваров. По той же причине я взяла на комиссию тарелки госпожи Мориты — соблазн подержать у себя прекрасную вещь. Хотя бы недолго. Разумеется, формальной причиной по-прежнему оставалось желание заработать. Но в глубине души я догадывалась, что дело в другом: мне просто хотелось закатить вечеринку на девять человек и поставить на стол эту несусветную красоту. Хотя бы разок.
— Понимаю, — сказала я. И это была чистая правда.
— В тот момент я, похоже, был не в себе. Записал ее телефон как попало, и по этому номеру никто не отзывается. Сама она мне не звонит, хотя за три месяца я продал девять сюибанов и мог бы заплатить ей деньги.
— Ладно, я попробую вам помочь. Разузнаю, по крайней мере, есть ли в семье Каяма хоть одна женщина в таких летах.
— Но ты только что сказала, что равнодушна к икебане. — Голос господина Исиды был полон скепсиса. — С какой стати ты станешь этим заниматься?