Мастер силы
Шрифт:
"Э, братец, - сообщила ему та часть сознания, что не была ещё охвачена экстазом вспоминания, - да ты наркоман. Ты хоть помнишь, для чего ты здесь?"
Емельян Павлович вспомнил. Он неторопливо представил себе Юльку - и она тут же раздвоилась. Первый, светлый, образ дочки сидел спокойно, улыбался и время от времени произносил те забавные полусловечки, которые так радовали родителей. Этим образом занимался мастер силы. Вторая, серая и мутная, Юлька ревела пуще прежнего, истерически стучала по столу и покрывалась малиновой сыпью. Мастер сглаза внутри Леденцова заволакивал этот образ, туманил
– Солнышко, - попросил Емельян Павлович, - не мешай, а?
Жена не пошевелилась.
Тогда он немного усилил воздействие. "Топор" с неслышным скрипом двинул вперёд, "отбойник" вязко потянул на себя. Леденцов представил себя матросом, вращающим штурвал. Ему нужно повернуть налево, и правая рука привычно крутит тяжёлое колесо снизу вверх, левая - сверху вниз.
Копии Юльки в голове заметно раздвинулись. "Положительная" начала светиться изнутри. "Отрицательную" обволокло дополнительным мраком. Емельян Павлович физически почувствовал, как изменяется будущее. Это было здорово. Это было ни с чем не сравнимо. И это было знакомо. "Я ведь с детства это умел, - думал Леденцов, осторожно поворачивая штурвал судьбы, - зачем от этого отказываться…"
Экстаз был прерван жёсткой, с оттяжкой, пощёчиной.
– Сдурела, что ли?
– Емельян Павлович заморгал, потирая ушибленную щеку.
– Сам сдурел, - ответила Катенька и отвесила оплеуху слева.
– Скажи спасибо… Ты знаешь, который час?!
Леденцов посмотрел на настенные ходики, и удивление вышибло из него всю злобу. Часы показывали половину двенадцатого.
– Я испуга-а-алась, - взвыла жена.
– Ты был как мёртвый.
– Я только хотел, чтобы Юлька, - Леденцов осёкся и резко развернулся к дочке.
Юля изображала самого милого в мире ребёнка: тихо веселилась, играла сама с собой и не лезла к родителям.
Так Емельян Павлович и встретил Новый год, между улыбающейся дочкой и всхлипывающей женой.
А вечером 1 января они вызвали для Юльки няню и вдвоём поехали к Николаю Николаевичу.
21
До самого апреля Леденцов ходил на тренировки вместе с Катенькой. Николай Николаевич оказался тренером изобретательным и настойчивым, он выдумывал для Леденцова все новые трюки, смысл которых не всегда был ясен. Однако непостижимым образом они обеспечивали нужный эффект. Емельян Павлович больше не проваливался внутрь себя, он научился оперировать возможностями не как раньше - словно дикарь с дубиной и деревянным шипастым щитом - а с невозмутимостью хирурга. Катя во время занятий сидела рядом и молчала. Иван Иванович всё ещё лежал в больнице.
– Может, я ему здоровья пожелаю?
– предложил как-то Емельян Павлович Романову.
– Как вам когда-то?
Николай Николаевич почему-то усмехнулся и ответил:
– Не стоит. Я, кажется, знаю, что с моим коллегой. Это пойдёт ему на пользу.
– Коматозное состояние? На пользу?
– Ну мне же пошло. А теперь будьте любезны вернуться к занятиям.
– Неожиданно всё вышло. Знал бы, где упаду, соломки бы подстелил.
– Эту проблему можно решить и по-другому.
– Как же?
– Обвязаться соломой самому.
Мужчины помолчали.
– Минуточку, - сказал Емельян Павлович, - солома, как я понимаю, это по части компенсаторов?
– Ну?
– Николай Николаевич прятал улыбку в левом углу рта.
– А я же не компенсатор.
– А кто вам мешает им стать? Вы же мастер силы! Мастер желания. Вот и пожелайте себе превратиться ещё и в компенсатора.
В словах этого странного подтянутого человека была логика. Леденцов не нашёл, к чему придраться.
– Ладно, - согласился он, - объясняйте как…
…В последний апрельский день было свежо и ясно. Леденцов шёл на тренировку пешком и в одиночестве - накануне Юлька прихворнула, и Катенька согласилась быть уговорённой остаться дома.
Емельян Павлович вертел носом и поглядывал по сторонам, как юный натуралист в походе. "Нужно меньше в машине ездить, - подумал он, - всю красоту пропущу".
Красота весеннего губернского центра окружала его особой, грязновато-торжественной аурой. Зелёная щетина газонов, густо пересыпанная окурками, наводила на мысль, что и у земли бывает похмелье - надо бы побриться и умыться, да все никак с духом не соберётся. Вездесущие тополя трепетали на весеннем ветерке, как приснопамятные "малые формы" на первомайском параде. Кусты латали свежей листвой прорехи между ветками с таким старанием, что, казалось, можно услышать гул бегущего по ним сока.
И - лужи. Они предлагались в широчайшем ассортименте: глубокие судоходные (для бумажных корабликов), мелкие и прозрачные, глубокие и мутные, коварные лужи-болота на тротуарах, бескрайние лужи-ловушки на проезжей части. Попадались аккуратные лужицы в форме кирпича, лужи-моря, грызущие асфальтовые берега и даже лужи-гейзеры. Леденцов едва не соскользнул в одну такую - заполненную взвесью глины, бурлящую и изнывающую паром. Емельян Павлович помянул привычным недобрым словом коммунальщиков и сосредоточился на поиске наиболее проходимых участков.
Романова он нашёл на балконе. Николай Николаевич подставлял лицо солнышку и разве что не жмурился.
– Лучшее время, - сказал он, не прерывая солнечные ванны, - поздняя весна. А вы какую пору любите?
– Лето. Пора отпусков. Хотя нет, осень. Самое плодотворное время.
– Ну да, ну да… Метаболизм… Зависимость от насыщенности витаминами.
Николай Николаевич полуобернулся к гостю.
– А хотите жить вечно?
Леденцов растерялся и не подобрал адекватного ответа.
– Это ведь несложно, - Романов потянулся, вытянув руки над головой, - достаточно подчинить сознанию внутриклеточные процессы. Приказать тканям "Обновляться, раз-два!", и они обновятся. Приказать почкам и печени "Вывести шлаки и доложить об исполнении!" - выведут и доложат.
"Эк его, - подумал Емельян Павлович, - развезло от весеннего воздуха".
– Может, начнём?
– спросил он.
– Не начнём, - ответил Николай Николаевич, пребывая в прежней безмятежности, - мы уже давно все закончили.