Мастер сновидений
Шрифт:
Рассматриваю наследство в магическом диапазоне. Красота! Весь сундук оплетен синими нитями, он словно закован в броню. Начинаю потихоньку разбирать и распутывать, накрученные на него нити. Больше всего их торчит и клубится возле знака на крышке. Распутать не получится, все нити, что удается снять, стремительно отрастают заново.
Меня отвлекают, пришла девушка и принесла печенье и илларье молоко. Поставила поднос, постояла и ушла. И правильно, мне подумать надо…
А что там оборотень говорил о крови? Добровольно пролитая… Куда? Куда пролить–то? Достаю младшую сестру и провожу ей по подушечке
Синяя магия, охраняющая сундук, начинает истончаться, нити втягиваются внутрь. Где–то внутри раздается ржавый скрежет. Еще бы столько лет не открывали! И вот, с легким хлопком крышка чуть–чуть приоткрывается, словно ее что толкает изнутри.
Не верю своим глазам. Получилось! Снимаю с сундука тяжелую крышку. Внутри несколько уже знакомых тетрадок и какая–то странная деталька, кусочек чего–то. Она переполнена магией, железо и магия составляют ее суть, и именно от этой детальки питалась вся защитная магия сундука. С этой штучкой разберемся потом, а сейчас тетрадочки. Поверх тетрадочек лежит, что–то свернутое в трубочку и это тоже почитаем.
Одрик очнулся, поднял веки, его взгляд устремился вверх. В невероятной вышине над ним голубел свод неба с плывущими жемчужными облаками. Корабельные сосны прямые, как выпущенная стрела, при желании своими лапами могли подпирать небосклон, если он стал прогибаться от отягощающих его туч. В Караваче по осени всегда на столько низкое небо, что боишься задеть его своей макушкой.
Он попытался перевернуться, но все вокруг него зашаталось и стало очень неустойчивым. Попытался вытянуть ноги, и опять все зашаталось. Он повернул голову и уперся взглядом в ажурную стенку, за которой ходил ходуном окружающий пейзаж.
Тут он окончательно проснулся, и вспомнил… Хозяйку и Хозяина… и сон, сон про маму с папой.
Тетушка Хелли в свое время очень постаралась, и благодаря ее стараниям Одрик всегда считал себя нежеланным ребенком. Он почему–то думал, что испортил матери жизнь, и что из–за этого у ее матери нет мужа, а у него отца.
«Может быть, конечно, что и в этот раз мне солгали, но непохоже… Мама была такая молодая и такая счастливая, а отец… Я никогда его не видел и не знал, как он выглядит. У мамы не было ни одного его портрета, только иногда она говорила, что глаза у меня не случайность, а от отца — в наследство, и что я, вообще, на него похож. А они, оказывается, были очень счастливы вместе, пусть и недолго…. А мой отец из сна очень похож на владельца меча, подаренного мне Анной. Неужели она подарила мне отцовский меч? Какая поразительная, невероятная удача.»
Одрик лежал в гамаке, гамак немного покачивался… И Одрик думал о своей матери, о бабушке и об отце. И первый раз за многие, многие годы в его воспоминаниях не было боли, была только тихая грусть…
— Смотри, мальчик успокоился. —
— Смотри, боль ушла. — Женский голос.
— Боль ушла? — Мужской голос.
— Боль ушла, совсем ушла. — Женский голос.
— Как ты себя чувствуешь, малыш? — Оба голоса хором.
От этих голосов юноша окончательно проснулся и выбрался из гамака.
— Я? Более–менее… — его взгляд остановился на соседнем гамаке, в нем, свернувшись калачиком, спала Торкана. На лице девушки проступал румянец, и блуждала счастливая улыбка. Одрик почему–то вспомнил ее разгневанную в длинном плаще, такую огненную, как он ее запомнил в своей лавке, когда продавал ей портрет.
— Нравится?
— Смотри, она ему нравится
— Он любит огонь.
— Любит огонь?
— Любит, любит.
— Ему надо отогреться, он совсем замерз один.
— Замерз? Один?
— Замерз, в одиночку легко замерзнуть.
— Она скоро поправится и будет такой как прежде.
— Совсем такой, как прежде?
— Совсем такой, даже лучше…
— Еще лучше, чем была?
— Конечно, огню, чтобы разгореться, нужен ветер.
— Нужен ветер?
— Нужен, нужен…
— Ей нужен ветер, а ему огонь…
— Как хорошо все сложилось!
— Хорошо… Хорошо…
— Мы просим прощения.
— Прошлый раз мы дали ей слишком мало противоядия.
— Поэтому она до конца не вылечилась.
— И это ее угнетало.
— Вы лучше перед ней извинитесь лишний раз, а передо мной–то зачем? Когда она придет в себя? — Одрик.
— Ей надо спать, много спать.
— Много спать?
— Много, много спать.
— Мы дадим ей еще противоядие.
— Еще дадим?
— Дадим, дадим…
— Так сколько она еще тут будет? — Одрик.
— Несколько дней.
— Несколько дней?
— Несколько дней, дней несколько.
Тут к Торкане подбежал один из слуг. Он ловко нес в лапах большой глиняный стакан с соломинкой. Взобравшись по стволу, он выбрал ветку, свисавшую к головке девушки. Спустившись на паутинке, завис над ее лицом и ловко сунул ей между губ соломинку, подождал, пока она попьет, так же ловко выдернул соломинку, подхватил стакан и убежал.
— Мы заботимся о девушке.
— Заботимся?
— Заботимся, заботимся…
— Мы приготовили тебе учителя.
— Учителя?
— Учителя, учителя…
— Я не хочу никакого учителя! Поучают, поучают… — Одрик.
— А он не будет тебя учить, пока не попросишь. — Женский голос.
— Пока не попросишь? — Мужской голос.
— Пока не попросишь, пока не попросишь… — Женский голос.
— Протяни ко мне руку. — Мужской голос.
— Ага, а вы за нее цап, и буду тут лежать, как … она. — Одрик недоверчиво. — А где этот… учитель?
— Вот, вот он. — Мужской голос.
— Не вижу. — Одрик оглядываясь по сторонам.
— Да ты не туда смотришь, вот он тут у меня… Подойди ближе не бойся. — Мужской голос.
Одрик неуверенно подошел поближе к Хозяйке, на ее голове опять заворочался, вылезая из ее шерсти Хозяин. Вот высунулось розовое тельце, вот показались лапки, а в лапках красивый, свитый из множества разноцветных шелковых нитей ремешок.
— Нравится?
— ЭТО учитель?
— Да, Учитель. Протяни руку, я одену его на тебя…