Мастер врат
Шрифт:
Скорее всего, это было связано с даром Ходящего.
Мухариб молчал, постоянно оглядываясь, иду ли я за ним. И я не вступал в беседу, предпочитая подумать. Мне нравилось изучать неизвестное, но не когда показания расходились. Отовсюду поступала совершенно разная информация.
Будто бы… И не было никаких правил. Если верить той сказке, что прочитала мне Зотова.
Но тем не менее взять и начать ходить между мирами я всё ещё не мог.
— Напоминаете вы мне того мага, что ходил тут… — слегка ворчливо нарушил молчание джинн.
— Который
— Не надо так.
— Подождите, — я остановился. — Так вы мне ничего не говорите, потому что думаете, что я нечто подобное сотворю?
Из песка рядом с ногой выполз скорпион, поводил своими клешнями и зарылся обратно. Я аккуратно отшагнул в сторону.
Мухариб, хоть тоже встал, но не поворачивался. И как-то вжал голову в плечи, почти незаметно, но я понял его истинный страх. Не Гончих он боялся и прочих монстров Пустоты. Меня.
— Ей вы тоже ничего не говорили? — вдруг осенило меня.
Судя по сгорбившейся фигуре, попал я точно в цель. И добивать её не стал, просто вздохнул и пошёл дальше, а дух джина уже шёл следом.
Я не злился, расстраивался потере времени. Порой недоговорки — это просто недоговорки. Не особенность мышления и недостаток знаний, потерявшихся в веках искажений памяти. Банальный страх за свой дом.
Мы дошли до гребня бархана, что скрывал долину, и там я увидел Хакана, стоящего в ожидании нашего возвращения. Обернулся на Мухариба и тот заговорил:
— Ничего не знал он, Искандер-амир. Не вините его. Память предков хранит лишь то, что предки говорят. Ни к чему потомкам знать про нашу боль. Про наши потери.
— К чему, уважаемый, к чему. Чтобы не совершать ваших ошибок, хотя бы. Ну да право ваше. Я ухожу, Мухариб Аль-Сахра. И мир вашему дому, — я глубоко поклонился. — Его я не нарушу. Слово чести. Слово человека, — горько усмехнулся я.
Здесь затухал закат, но неожиданно всё стало неразличимым. Мир дрогнул.
И я увидел свой дом, окружённый садом. От яблок ветви клонились к земле, к траве, блестящей от росы, а может и от первого заморозка. Как наяву ощутил аромат уже переспелых плодов. Потянулся к нему, вдыхая.
Похолодало. Изумлённо взглянув на ноги, утопающие в мокрой траве, я встряхнул головой и опять оказался в пустыне.
Ох ты ж…
— Искандер-амир! — ко мне нёсся Хакан, песок за ним поднимался, завихряясь. — Не делайте этого!
— Искандер-амир! — с другой стороны ко мне мчался дух. — Не надо!
Призрак не рассчитал расстояние и на полной скорости врезался в меня. Ну как врезался, всё же бесплотный, так что прошёл насквозь. Это было… не очень приятно.
С обычными призраками такое вот объединение приводит к передаче мыслей, намерений, воспоминаний в каких-то случаях. Здесь же я стал на время джинном. Очень старым джинном, полным такой горечи и сожалений, что хоть вой на несуществующую в Великой пустыне луну.
Он видел Ходящую. Был молод тогда, но хорошо помнил случившееся. Оттого и стал одним из «предков», что передавали нужную память поколениям. Искажённую, оттого что
Так стыдно, что отступила вся мудрость, уравновешенность и подобные качества, присущие этому народу. Одна брошенная фраза, одна неверно понятая мысль, один поступок, запустивший цепочку необратимых событий. Достаточно мелочи, чтобы случилась большая беда.
Первая дочь Аламута тоже внесла свою весомую лепту. Молодая девчонка с огромной силой, ей было так скучно среди «стариков», которыми она считала джиннов с их неторопливостью и снисходительностью. Ей хотелось туда, к сияющим звёздам, сложным путям и новым мирам.
А обитатели этого мира смотрели на неё и видели другого. Кто приходил раньше и был также нетерпелив. Его они научили, и он чуть не погубил пустыню, уходя.
И звали его… Ну конечно же, как и меня. Александр. Искандер.
Ох и перепугало Мухариба моё появление. Все старые беды всколыхнулись в памяти. Память о том ещё передавали, до появления девушки. А когда и с ней всё пошло не так, решили действовать иначе. Стереть, забыть, чтобы вообще ни у кого не было искушения поделиться. Чтобы не рисковать.
— Ну нельзя же так жить… веками, — выдохнул я в тот ворох видений, что проносились перед моими глазами. — Никому не верить, ничего не ожидать. Неправильно это. Это и есть погибель.
Не верить, не давать шанса, не иметь и капли надежды.
Да, могут обмануть. И предать могут. Тут уж, как говорит дух предка, бьёшь наверняка и делов-то. Будет больно, но и хорошо будет. А так… Никак же не будет. Вообще никак. Вот она, Великая пустота.
А ещё я увидел одиночество. Хозяин последнего оазиса был одинок так долго, что поверил — по-другому и не будет. Ветер, буря и проклятие ущелья. С ума сойдёшь в таких условиях.
Но он не сошёл с ума, просто перестал верить.
Цитрин, камень надежды, лежал в моём кармане. Батист прислал его, но я не передавал ювелиру, мне казалось, что это самый простой заказ, оставил напоследок. Не думал о нём до этого момента. Но цитрин стал теплеть, и не успел я подумать о запасных штанах, как магия выплеснулась наружу.
Вселить надежду я не мог. Точнее, я совсем этого не хотел.
Я хотел поделиться своей. Всеми годами, проведёнными в одиночестве, заточении, уверенности, что не выберусь. Хотел поделиться тем, что есть выход. Всегда есть выход. Это сложно, всегда проще сдаться. Это неприятно, всегда больно что-то чувствовать. Но и награда… Она стоит всего этого. И она есть.
Стоит всего лишь чуть-чуть поверить в лучшее. Самую капельку. Этого достаточно.
Цитрин обжёг меня, раздался треск. Похоже, камень развалился на части.
Но мне было плевать, ведь я сделал то, что хотел. Ну, или думал, что сделал…
Мухариб обрёл очень натуральное воплощение и стал выглядеть практически живым. Брови его сошлись на переносице, лицо исказила гримаса боли, ноги подкосились, и он упал, уткнувшись лбом в песок.
— Вправе вы развеять дух мой бесследно и проклясть имя моё навеки средь всех миров.