Мастер
Шрифт:
– Много ты таких знаешь?
– Тот, который приходил к нам в лесу, – начал Федор.
– Хорошо, – кивнул Басов. – Кто еще?
– Не знаю, – пожал плечами Федор. – Но ведь он был. И мы можем снова встретиться…
– Не думаю, что вероятность очень велика, – улыбнулся Басов. – Стоит ли ради этого посвящать столько времени тренировкам? Жизнь-то проходит. Есть еще столько вина, которого мы не выпили, и столько женщин, ласк которых не изведали… Почему ты отказываешься от этого ради пота и боли в тренировочном зале? Ты силен достаточно, чтобы защитить себя при любых обстоятельствах. Если начнешь сейчас самостоятельную жизнь,
– Не знаю, – пожал плечами Федор. – Мне просто интересно. Интересно узнавать новое. Учиться.
– Только фехтованию? – взгляд Басова устремился прямо в глаза юноши.
– В начале только фехтованию, – потупился тот. – А сейчас уже просто интересно.
– А как ты думаешь, чем я занимаюсь?
– Фехтованием… – Федор осекся. – Не знаю. Вы учите меня фехтованию, а сами…
– Я тоже учусь фехтованию, – расхохотался Басов. – Неужели ты не видишь, что за последние три года я стал фехтовать в несколько раз лучше, чем в начале? Но не только это. Я учусь жить.
– Жить? – на лице юноши отразилось неподдельное удивление. – Разве вы не умеете жить?
– Все умеют жить – и каждый по-своему. Как каждый умеет фехтовать – и каждый по-своему. Кто-то хватает саблю и машет ею со всей силы, кто-то применяет известный ему набор приемов, для кого-то это искусство, для кого-то – ремесло, для кого-то – тяжелая необходимость.
– Тот, кто умеет жить, получает богатство и власть?
– Здесь, как и в фехтования: тот, кто не умеет жить, – погибает.
– Но ведь жить можно по-разному. Я бы, например, не хотел жить в нищете, ковыряясь в грязи. И потом, говорят, смерть в молодости – за родину, за государя, за свою семью – куда более достойный исход, чем жизнь до старости на мешках с золотом.
– Но говорят это обычно как раз те, кто стремится жить до старости на мешках с золотом, притом с золотом, которое им принесли эти самые отважные, которые думали, что сражались за царя, за родину, за веру, а положили жизни за благосостояние царедворцев. И заметь, сами эти царедворцы режут друг другу глотки очень лихо. Мало кто из них проходит жизнь, не ведая опалы, тюрьмы, а то и плахи. Впрочем, если удается миновать их, эта угроза всегда висит над ними, не давая по-настоящему насладиться обретенными богатствами. Хороша жизнь, если всякую минуту с ужасом ждешь, что придут, отберут, казнят…
– Так и кто же умеет жить? – выпятил губу Федор. – Неужели крестьянин, который ковыряет землю?
– Крестьянин, – кивнул Басов. – И царедворец, и воин, и купец, и священник. Но только в случае, если они, во-первых, живут, а во-вторых, живут так, как им нравится. Если они не дают себя заманить, обмануть; если не суетятся, но получают удовольствие от каждой минуты жизни, – значит, жить они умеют.
– Но вы живете, как хотите, – вставил Федор. – Значит, вы умеете жить?
– Как тебе сказать, – нахмурился Басов. – В жизни есть еще много вещей, которыми я вынужден заниматься, но которые меня печалят. И пока это так, я не могу утверждать, будто умею жить.
– Но ведь в мире много неприятных вещей, которые никогда не принесут удовольствия, – заметил Федор. – И потом, у каждого человека есть враги. С ними приходится бороться, и это тоже не доставляет
– Я не говорил, что должен получать удовольствие ото всего в этом мире, – откликнулся Басов. – Я сказал: ничто не должно огорчать. Мир таков, каков есть. Таким его и надо принять. Спорить с ним глупо. Но у меня пока не получается… А враги… У меня нет врагов.
– Как нет? – удивлению Федора не было предела. – Мавры, что нападали на нас у Майорки, рубились, как черти. Вы сражались с пятью одновременно, и каждый хотел убить вас. Это ли не враги?
– Не враги. Против меня они ничего не имели. Они хотели захватить груз этого корабля, а я нанялся его защищать. Так сложилось, что судьба свела нас в бою. А могла свести за чашечкой кофе в Магрибе, если бы я принял предложение алжирского дея обучать его наследника.
– А Турашев, подославший к вам убийц в Лиссабоне? – настаивал Федор. – Он же враг.
– Турашева ты не трогай, – прервал его Басов. – Я у него многому научился. В Петербурге я занял неправильную позицию по отношению к его партии. Результат – дикая сеча в русской миссии и убийцы на лиссабонской улице. Я многое понял после того.
– А какая позиция была бы правильной?
– Не знаю. Я знаю, какая неправильная, и это уже немало. Кроме того, он совершенно верно сказал, что я зря теряю время в Лиссабоне. Именно благодаря ему мы отправились в это путешествие. Так что Турашеву я благодарен. Хотя, если он придет, чтобы драться со мной, или подошлет новых убийц, это вовсе не значит, будто моя сабля останется в ножнах или будет действовать по-иному, чем прежде. Бой есть бой, это часть жизни.
– Раньше вы говорили другое…
– Если бы я из года в год твердил одно и то же, это значило бы только, что я ничему не учусь. Стойкость в убеждениях хороша, если человек держится за них, не давая посторонним вмешаться в свою личную жизнь. Но если он сам время от времени не пересматривает свои взгляды, исходя из опыта прожитых лет, это означает, что он не слишком умен и не хочет реально смотреть на вещи. У тех, кто нападает на тебя, надо учиться. Собственно, так я и понимаю слова “благословляйте врагов ваших”. Но это вовсе не означает, что надо дать им порезать себя на куски.
– А “если ударили тебя по правой щеке, подставь левую”? – спросил Федор.
– Подставь левую… Уйди под атакующую руку и снизу ударь со всей силы в челюсть, – хмыкнул Басов и в упор посмотрел на ученика. – Думаю, эта фраза просто цитируется не полностью.
Федор запнулся. Немного помолчал, но потом заговорил снова:
– И зачем же мы приехали сюда?
– А ты обратил внимание, как отреагировал на мою непочтительную фразу в отношении того, что написано в Библии? – вопросом на вопрос ответил Басов. – Ведь еще два года назад ты сразу обвинил бы меня в богохульстве и сбежал бы. Просто потому, что с детства тебе твердили: религию надо понимать именно так, как трактует ее твой приходской священник, которому догмы диктует архиепископ, который подчиняется патриарху, который действует из своих корыстных интересов или каких-то мессианских измышлений. Ты не принял моей фразы на веру, но и не отверг с порога. Ты будешь обдумывать ее самостоятельно, пока не придешь к собственному выводу. Может, он и не совпадет с моим, но будет по-настоящему твоим, вот что ценно. А знаешь, почему так произошло?