Мастера иллюзий
Шрифт:
– Так что ваш приятель?
– Временно посвятил нас в ислам, – ответил Павел и достал официальный бланк с арабской вязью. – Здесь написано: «Всем! Всем! Всем! Я, муфтий Камиль Ниязов, удостоверяю, что предъявители этого документа являются правоверными мусульманами, несмотря на свою европейскую внешность».
– Ничего себе!
– Да. Запомни легенду: уже в зрелом возрасте на тебя пролился свет истинной веры и ты перешел в ислам. На ближайшие две недели ты – Абдулла. Если тебя что-нибудь спросят, говори: «Иншалла», собравшись что-то делать – «Бисмилляхи Рахмани Рахим»…
– А прежде чем сходить в сортир, я должен
– Конечно! И потом прикрывать ладонью свой необрезанный стручок.
Ломов закатил глаза и всплеснул руками.
Сколько раз Смолин не прилетал в столицу, она всегда встречала его хмурым небом независимо от времени года. Здесь и зимой мог дождь идти, ну а осенью – сам бог велел. Не любила Москва приезжих, ох не любила, но пойди, выгони всю лимиту, и кто останется? Хорошо, если десятая часть жителей. И скатится тогда столица к уровню провинциальных городов, еле набирающих полтора-два миллиона, и стихнет наконец это извечное: «Понаехали тут!».
От статистических размышлений Павла отвлек бодрый женский голос. Пока пассажиры расчехляли зонты, неизменно улыбчивая стюардесса сообщала о десяти положительных градусов за бортом и облачности переменной, но мокрый иллюминатор убеждал, что облачность самая что ни на есть постоянная. Москва обычаям не изменяла.
Шрек первым протолкался к трапу. Смолин следовал в кильватере мощного напарника, словно ушлый гражданский за патрульным автомобилем. Два таких как раз стояли на взлетном поле Шереметьево, между ними оперативников ждал темный «Блейзер» с целой «люстрой» на крыше.
Чтобы не говорили за глаза про фосовцев, но готовились к операции те всегда основательно. Расположившись на заднем сидении полицейского джипа, Павел с кислой миной наблюдал, как куратор по Саудовской Аравии передал Ломову пять тысяч долларов наличными на расходы предвиденные и десять в карточке – на непредвиденные, два паспорта, алюминиевый дипломат с вещами и блестящий «глок», невидимый детекторам. У Смолина под мышкой скучал такой же, но уже достаточно потертый и побывавший во многих переделках. «Эти пистолеты, как мы с Ломовым: один опытный и битый жизнью, а второй – молодой, зеленый, но полный сил, – подумал майор, наблюдая, как Максим проверяет обойму. – И чего меня на лирику потянуло? Наверное, старею, или предчувствую что-то нехорошее». Сопровождаемый патрульными экипажами джип покинул поле и, промчавшись по короткому проспекту, остановился у железнодорожной станции. Через полтора часа, презрев столичные пробки, поезд монорельсовой дороги доставил оперативников в Домодедово, где уже началась регистрация на рейс до Саудовской Аравии.
Джидда. Департамент полиции.
После хмурой Москвы солнечный Джидда казался раем на земле. Смуглые арабы все как один улыбались, предлагали подвезти в любую точку мира или на худой конец купить у них какую-нибудь безделушку по цене яйца Фаберже. Смолин отмахивался от надоедливых аборигенов, забывших про гордость фараонов, и шагал по теплому асфальту в сторону дальней стоянки такси, где поменьше и расценки, и наглости у водителей.
– Такое ощущение, что попал в рассадник терроризма, – пробурчал Шрек, вглядываясь в прохожих. – Подозрительные они все какие-то…
– Может ты в чём-то и прав.
Ломов хмыкнул и достал из внутреннего кармана платок, заодно поправив наплечную кобуру – несмотря на жару, пиджак он не снял. Павел же еще при выходе из самолета остался в одной футболке и льняных брюках, потертый «глок» устроился в специальной сумочке на поясе: вряд ли им будет сейчас угрожать опасность, а ходить в пропитанной потом одежде то еще удовольствие. Впрочем, Шрек был другого мнения и всю дорогу проверял на месте ли пистолет, расслабившись только в Департаменте полиции.
Часовой на входе долго разглядывал их удостоверения, созванивался с начальством и, наконец, проводил гостей до нужной двери. Кондиционер внутри добросовестно охлаждал воздух, примиряя европейцев с азиатским климатом. Ломов устроился в кресле с запотевшим стаканом колы, а Павлу выпала сомнительная честь убеждать в серьезности их намерений хозяина кабинета. Местный комиссар Омари слушал гостей внимательно, но даже пышные усы араба презрительно топорщились, выражая недоверие словам русского коллеги.
– Как этот ваш преступник планирует взорвать Каабу? Полиция допускает паломников к святыне только после тщательного обыска. В Запретной мечети всегда полно верующих, тем более сейчас. Чужака сразу заметят, а если он попытается причинить вред – растерзают на куски! Неужели ваш террорист настолько глуп?
– Его действия говорят о том, что наоборот – очень умен. А также – могущественен. После взрыва Казанского собора не осталось никаких улик, никаких зацепок. Французской жандармерии тоже нечем похвастаться.
– Тогда откуда ваш мастер Вобер знает столько? Почему вы ему доверяете? Откуда он вообще взялся? Может, это именно он устроил взрывы?
– Нет, – покачал головой Смолин. – Вобер не раз сталкивался с Балдуром, поэтому и осведомлен о способностях этого человека. Советую и вам: не стоит недооценивать угрозу. Поверьте, мы просчитали все возможности, и я уверен, что следующей по списку будет Кааба. Если вы нам не поможете, произойдет непоправимое.
Омари затребовал по селекторной связи кофе и схватил пульт управления кондиционером. Тот заурчал громче, а Шрек прямо-таки растекся в своем кресле, предоставляя старшему напарнику самому разбираться с этим подозрительным арабом. Стажер в тщательно выглаженной форме внес серебряный поднос. Отхлебнув горячего напитка, комиссар зажмурился от удовольствия, чашечка опустела за несколько глотков. Омари открыл глаза и уставился на Смолина так, точно тот уже должен был испариться, а не испытывать его терпение дальше.
– Так что, вы нам поможете? – спросил Павел.
– Хоть я и не верю в эту вашу историю, но да, помогу. Надеюсь, вы мусульмане? – словно невзначай поинтересовался хозяин кабинета.
– Конечно! У нас даже и справка есть, – ответил Смолин с максимально серьезным видом.
Омари просмотрел выданный муфтием бланк, усы араба обвисли. Открыв ящик стола, комиссар достал бумагу и перьевую ручку. На удивление – у полицейского оказался красивый почерк, вязь языка текла по листу, точно виноградная лоза по белоснежной стене мечети; Смолину даже стало неловко за собственные каракули в служебных документах. Закончив каллиграфические подвиги, Омари с удовольствием просмотрел результат трудов и протянул бумагу Павлу.