Мастера советского романса
Шрифт:
«стр. 194»
И еще острее контраст между двумя последними песнями.
А после этой нежнейшей пасторали, музыка которой так хорошо передает поэтические грезы лунной ночью, особенно кричаще резкими кажутся диссонирующие созвучия и напряженные интонации «Последней песни», замыкающей цикл. Нельзя не вспомнить здесь драматургический прием Шумана, завершившего цикл «Dichterliebe» двойным, контрастным художественным образом: горькой иронией вокального эпилога («Вы, злые, злые песни») и глубокой нежностью фортепианной постлюдии. Но у Кочурова эти образы поменялись местами, и в конце цикла появляется не просветленный, а самый жестокий и мрачный образ: сплетенные змеи, символ лжи и коварства.
Гейневский цикл, одно из первых сочинений композитора, увидевших свет, помечен всего четвертым опусом. В нем, как мы видели, довольно много реминисценций, но возникают они не случайно, не от «нехватки» собственных выразительных средств. Общий, очень ясный и четкий план цикла, основанного на контрастных сопоставлениях, закономерно заставил обратиться к шумановскому циклу,.послужившему своего рода каноном, а круг поэтических образов - к интонациям и жанровым особенностям романтической Lied. Ho все это воспринято слухом композитора XX века, вот почему да-
«стр. 195»
же в самых безмятежных моментах сохраняется острота и нервность, как будто тревожные и скорбные образы бросают свою тень и на весь цикл.
Цикл на стихи Гейне стоит особняком в творчестве Кочурова. Все последующие его романсы написаны на слова русских поэтов (и поэтов народов СССР), и потому нигде больше не чувствуется такой связи с культурой Lied. Но многие приемы и даже принципы вокального творчества, найденные в этом раннем цикле, продолжают развиваться далее.
Очень важным представляется то, что обращение к поэзии той или иной эпохи влечет за собой и обращение к интонационной ее культуре. Как Гейне направил внимание композитора в сторону Lied, так Пушкин - в сторону глинкинской традиции. И еще одну черту надо отметить в этом цикле - значение мелодии. Она еще не обрела такой пластичности, вокальности в сочетании с декламационной выразительностью, как в последующих циклах, но она, безусловно, уже получила ведущее значение. Мелодия объясняет и «оправдывает» весь ход развития музыкальной мысли, все красочные гармонические сопоставления и даже все диссонансы, поскольку они в большинстве случаев возникают в итоге движения мелодических голосов инструментальной партии.
В 1936- 1937 годах Кочуров написал цикл «Миниатюры» (ор. 6) на слова Пушкина. Они явились частью его большой работы над пушкинской темой: в 30-х годах им написана оркестровая «Прелюдия памяти Пушкина» и музыка к фильму «Юность поэта». Цикл «Миниатюры» по своему замыслу примыкает к последней из названных работ, в нем
Цикл «Миниатюр» и по общему своему характеру, и по принципу композиции весьма отличается от гейневского цикла. В нем нет таких острых, конфликтных со-
[1] Цикл «Миниатюры» состоит из восьми песен: «На берегу, где дремлет лес священный», «Красавица перед зеркалом», «Счастлив, кто близ тебя», «Мери», «Последние цветы», «Играй, Адель», «Таврида», «Погребок».
«стр. 196»
поставлений образов, ясность, гармония - основные его черты. Е. Ручьевская очень метко обобщила отличительные качества цикла как «эллинское начало». Ей же принадлежит определение принципа композиции цикла как вариационного, в отличие от контрастной композиции гейневского цикла [1].
Однако между двумя циклами есть и связь, которая более всего ощущается в песенно-жанровых произведениях. Как в гейневском, так и в пушкинском цикле композитор как бы вводит слушателя в интонационную атмосферу эпохи, восприняв ее, главным образом, через лирику Глинки. Стихотворения «Играй, Адель» и «Мери» получают, например, то же музыкально-жанровое воплощение, что и у Глинки (аналогичным образом поступил в своих пушкинских романсах Шебалин).
Надо сказать при этом, что в песне «Мери», написанной им, как застольная, Кочуров, по сравнению с Глинкой, упростил задачу, приведя оригинальную форму пушкинской строфы [2] путем повторений слов к традиционной «квадратности». Но и тип мелодии, и даже начальная ее интонация возникли под непосредственным влиянием глинкинской «Мери».
Тоньше, опосредованнее связь с Глинкой в романсе «Играй, Адель». Глинка обозначил темп и характер исполнения своего романса на эти слова - «Tempo di Polka», дав в то же время во вступлении и интерлюдиях намек на жанр колыбельной и как бы подчеркнув этим, что маленький мадригал обращен к совсем юной девушке, почти ребенку. Тот же намек и в основе романса Кочурова, в котором все время повторяется одна и та же ритмоформула, ассоциирующаяся с покачиванием колыбели:
[1] Е. Ручьевская. Вокальное творчество Ю. В. Кочурова. Автореферат диссертации. Л., 1963, стр. 11-12.
[2] У Пушкина строфа состоит из пяти стихов с обрамляющим повторением, например:
Пью за здравие Мери,
Милой Мери моей,
Тихо запер я двери
И один, без гостей,
Пью за здравие Мери.
«стр. 197»
В традициях пушкинско-глинкинской эпохи написаны и«романсы «Последние цветы», «Красавица перед зеркалом» и «Счастлив, кто близ тебя». «Последние цветы»- типичнейшая элегия с арфообразным сопровождением и лишь несколько большей гармонической остротой, чем в классических русских элегиях. В этом романсе устанавливается ставший впоследствии чрезвычайно типичным для Кочурова тип декламационной мелодии, очень чуткой к ритму стиха [1]. Музыкальная «речь в точных интервалах» рождается из замедленного, нараспев, чтения стиха, когда все ударные гласные произносятся как долгие, все безударные - как краткие. Музыкальное интонирование делает еще заметнее эту разницу: ударные гласные в три, а иногда и в семь раз длиннее безударных. Такая замедленность музыкального произнесе-