Мать Сумерек
Шрифт:
Заночевала Бану на верфи. Но боль в голове наутро была такая, что решено было остаться еще. К тому же вся охрана танши выглядела не менее помятой, чем сама Бансабира. Так что в чертог процессия возвратилась только через вечер. Безумная тяжесть в голове и в тот день не давала ни в коем случае пустить лошадь даже рысью.
Первым делом по возвращению, Бансабира написала два послания и позвала Серта:
— Отправь двух гонцов с этими письмами. Одно на восток, к Маатхасу. Пусть гонец подтвердит, что я готова принять его в любое удобное
— Понял.
Он вышел, а Бану велела страже отыскать Вала и Шухрана. Когда явились эти двое, Бану сообщила:
— Дело с Гистаспом сейчас на первом месте. Я хочу руки оторвать ублюдку, который никак не угомониться. Большую часть этих хлопот сейчас на себя возьмешь ты, Шухран. Сосредоточься на этом и на тренировке только одной Иввани.
Шухран удивился, но послушно кивнул.
— Вал, помогай по возможности, но перво-наперво отыщи мне хорошего лавана и поскорей. Надо утрясти один законоведческий вопрос.
Вал прочистил горло: это не совсем то, к чему он привык. Подбирать гражданских ему еще не приходилось. Бансабира же не сомневалась, что брюнет справится.
Вал откланялся вслед за лысым приятелем, получив напоследок от Бану наставление почаще втирать бальзамы в синяки на лице. Отеки спали, но следы все еще были глубокого лилово-черного цвета. Ему надо поскорее прийти в норму.
Узнав, что Бану послала за Маатхасом, Тахбир удивился: Джайя ведь еще тут. Не слишком уместно открывать раману Тахивран планы племянницы. Бансабира просила не беспокоиться на сей счет — Джайю выгонят быстрее, чем всем кажется.
Действительно, раманин возвратилась из своего повторного странствия по северным землям всего через шесть дней — крайне недовольная, озябшая, злая. Теперь она отказалась видеться с кем бы то ни было, пока не отмоется, не поест и не отдохнет. К тому же, близилась ночь и все встречи можно отложить на утро.
Это дало немного времени: Дан Смелый примчался к госпоже с докладом о проделанном пути, незамедлительно — в пыли дорог и вихре эмоций. Он сообщил, что, не доехав до урочища Акдай добрую половину пути, раманин взвыла и заявила, что нога её больше никуда не ступит. Вот он и привез Джайю в чертог.
— И еще, — повинился Дан, опустив глаза, — она наверняка расскажет вам сразу, как вы встретитесь, и потребует мою голову…
Бансабира побледнела: можно не продолжать. Это же Дан Смелый. Это же Дан Наглый, будь он неладен!
— У раманин началась истерика, когда мы стали подбираться ближе к Астахирскому хребту, ну и чтобы как-то привести её в чувство… я поцеловал, — добил мужчина. Бансабира поджала губы, отвернувшись.
— Поганый ты кобель, Дан, — в сердцах выразилась танша не совсем тем разгневанным тоном, какого ждал Смелый. Её голос звучал скорее раздумчиво, чем свирепо. — Интересно, если я отрублю тебе обе руки, ты, наконец, будешь держать их при себе?
Бансабира восседала в танском кресле посреди просторной приемной залы, в которой обычно проходили все массовые пиры
Когда Джайя в сопровождении пары телохранителей явилась — те, с момента возвращения Бану Яввуз в чертог снова носили оружие — Бансабира чуть вздернула брови: наконец, свиделись. Раманин не стала медлить и, встав у стола, вздернула голову.
— Этот выродок поцеловал меня при всех! — бросила Джайя.
Бансабира изумилась, как если бы услышала об этом впервые. Чуть обернулась на упомянутого Смелого. Тот стоял сбоку от стола, подобравшись. Значит, готов принять ответственность. Бансабира усмехнулась: по-мужски. Поглядела на Дана оценивающе, потом перевела взгляд на раманин и посмотрела с интересом:
— И как?
Джайя побелела.
— Что?! — Бансабира не отозвалась. — Вы меня не слышали, тану?! — с новой силой насупилась раманин. — Меня, жену ахрамада, которая носит наследника династии, поцеловал какой-то безродный кобель! Немедленно прикажите отрубить ему голову!
Бансабира недоверчиво улыбнулась:
— Да быть не может, чтобы Дан был настолько плох в этом! Вы хоть знаете, какой бешеный успех у женщин он имеет?
Все, кто был за столом из пурпурных, тихонько засмеялись.
Джайя задохнулась. Весь её гнев сверкнул ослепляющей вспышкой и угас, как последний уголь в костре. Что на это ответить? Ей вдруг отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. Зачем она вообще затеяла склоку? Зачем поехала в этот дремучий, Богом забытый край? Теперь стоит тут, под насмешливыми взглядами солдатни. Даже собственное сопровождение улыбается, что уж говорить о людях Бану? Вон, весь стол ухмыляется, не таясь!
— Вы всерьез надеялись вывести меня из себя такой никчемной уловкой, раманин? Соблазнили моего подданного, чтобы потом, пользуясь свидетельством своих людей, оболгать его, а вместе с ним — и меня? Мол, тут никакого порядка, и все северяне обнаглевшие дикари, позволяют себе невесть что! Ах, раману, там такие ужасные люди, — начала по-бабски канючить Бану с явно оскорбительным намеком. — Надо бы их всех залить кипящим маслом.
— Что вы себе позволяете? — взяв себя в руки, грозно спросил капитан охраны Джайи Аин. — Этот ублюдок…
— Этот ублюдок, — подчеркнула Бану с едкой нотой, — раз десять спасал жизнь раманин в Орсе, когда та пыталась влезть со своими правилами в наши с Гором отношения. Или как его там у вас звали? Змей? — по-светски вежливо и безразлично обратилась к Джайе.
Воспоминания о Тиглате отозвались в душе Джайи тонкой болезненной струной.
— Не смейте говорить про Змея, — тихо велела раманин.