Матёрый
Шрифт:
Ты своим родителям не нужна совсем. Они будут даже рады, если ты пропадёшь.
«Не правда!» – хотела сказать Эллочка, но не сумела и тихонько заплакала, глядя на помутневший мужской силуэт в проёме двери. До неё доносился его голос, фальшиво-ласковый, притворно-озабоченный. Мол, только нехорошие родители способны оставлять маленьких деток в безлюдных местах. Это опасно, очень опасно, да? Ведь одинокой девочке могут запросто оторвать голову и насадить её на палку.
Разве девочка сможет себя защитить?
Эллочка машинально мотала или кивала не оторванной пока головой, давая понять, что слова узкоглазого мужчины услышаны, поняты и усвоены. Он закончил свой нравоучительный монолог и внимательно посмотрел на неё:
– Ты меня хорошо слышишь?
– Да, – сказала Эллочка одними губами, помертвевшими и непослушными.
– Молодец. – Бритая голова наклонилась вперёд. – А теперь слушай ещё внимательней. Слушай и запоминай. Передашь своим родителям, чтобы они здесь больше не появлялись. Пусть убираются из посёлка. Навсегда. Вместе с тобой. Иначе…
Хрясь! Мужчина внезапно переломил палку о своё колено. Эллочке показалось, что именно так должны хрустеть человеческие кости. Её кости. Обмирая, она слушала, что нашёптывает ей узкоглазый мужчина, не веря в то, что самое страшное, кажется, позади. Её оставили в живых. Временно. Если она ничего не перепутает и передаст услышанное родителям, слово в слово.
– Передашь?
– Передам. – Эллочка опять не услышала своего голоса, но мужчина понял и, протянув руку, благосклонно потрепал её за подбородок.
Она зажмурила глаза, выдавив из них целые потоки слез. А когда вновь решилась посмотреть, что происходит вокруг, мужчина уже неспешно уходил восвояси, унося обезглавленный трупик Тошки. Дождавшись, когда он скроется за воротами, девочка выбралась из машины и, глядя расширенными зрачками на окровавленную траву под ногами, закричала изо всех сил:
– Ма-а-ама!
Что ей ещё оставалось? Она не могла побежать в дачный посёлок, потому что именно в том направлении удалилась приземистая коротконогая фигура страшного человека. Эллочка стояла посреди дороги и плакала, не решаясь закричать ещё раз.
Она ждала не помощи свыше, не чуда. Она ждала маму, единственного человека, на которого могла положиться.
Громов проснулся от того, что Людмила настойчиво тормошила его за плечо и спрашивала:
– Ты ничего не слышал? Ничего?
– Самосвалы на соседнем участке гудели, что-то разгружали, – вспомнил он. – Потом я задремал. А в чем дело?
– Эллочка. Она меня зовёт и плачет.
Насторожившийся Громов поднял голову, но ничего не услышал. Перехватив его недоумевающий взгляд, Людмила нервно переплела пальцы и, пройдясь по комнате, пояснила:
– Я сердцем чувствую, что с ней беда. Тебе этого не понять. – Её тон сделался обвиняющим.
– Наверное. – Он пожал плечами,
– Конечно, не понять! – убеждённо повторила Людмила. – А я схожу с ума от беспокойства. Что-то случилось. Что-то очень плохое!
Громов посмотрел на мирное предзакатное небо в раме окна и не поверил:
– Вряд ли. Что тут могло случиться плохого?
– Не знаю! – Людмила натянула на себя жёлтый сарафан и заметалась по комнате, как бабочка-лимонница, ищущая выход из западни. – Вставай!
Скорее! Мы пойдём туда вместе!.. Нет, лучше поедем, так будет быстрее и надёжнее.
– Куда? – хмуро спросил Громов, который искал одиночества как раз потому, что не хотел быть должным: никому и ничего. – Куда мы поедем?
– Слушай, ты долго будешь копаться? – Людмила перешла на визг так непринуждённо, словно они были знакомы по меньшей мере год.
Громов молча натянул джинсы, рубаху и направился к выходу, проклиная себя за то, что пригласил войти в свой дом чужую женщину вместе с её непонятными проблемами. Но, как ни поторапливала его Людмила, на пороге произошла непредвиденная заминка.
Остановившись на крыльце, Громов долго смотрел на безобразную серо-гранитную кучу, раскинувшуюся вдоль стены его дома. Этот неизвестно откуда свалившийся гравий погреб под собой малинник, куст сирени и надежды на мирное сосуществование с соседями. Куча выглядела совершенно неуместно и очень вызывающе. В том, что её высыпали намеренно, не было ни малейших сомнений. Слишком уж откровенно ухмылялись боксёр и баскетболист, маячившие поблизости. Рабочие, ковырявшиеся для виду на участке, тоже наблюдали за происходящим, пряча любопытные глаза за пыльными чёлками.
– Смешно, – произнёс Громов ничего не выражающим тоном.
– А мы весёлые, – откликнулся баскетболист. – С нами не соскучишься, да, Суля? – Он подтолкнул приятеля в бок, как бы призывая его похохотать вместе, но тот ограничился мстительной улыбкой, с которой обратился к строителям:
– Эй, гегемоны, одолжите соседу лопату, пусть разомнётся немножко, приберётся. А мы поглядим… Ну!
Поколебавшись, вперёд вышел тот самый странный мужик, который все утро посматривал на Громова, как бы желая что-то сказать или спросить, но не решаясь сделать это.
– Вот. – Он держал инструмент на вытянутых руках.
Громов позволил сделать мужику несколько робких шажков, а потом встретил таким взглядом, что благоразумие подсказало тому не спешить пересекать границу чужих владений. Потом холодные глаза переметнулись на ухмыляющихся парней. Тот, который неудачно боксировал утром, подобрался, готовясь то ли к атаке, то ли к отступлению. Его долговязый спутник расставил ноги пошире, показывая всем своим видом, что не возражает против немедленного выяснения отношений.