Маяки
Шрифт:
– Покажи, – строго велел Аш-о-Эх, после того как втолкнул внутрь хижины Игоря и опустил за ним занавеску. – Покажи ему.
– Я ничего такого не хотела, – почему-то жалобно пролепетала Кита, умоляюще глядя на мальчиков круглыми испуганными глазами, в которых блестели слезы. – Вы ведь никому не расскажете?
– Что? – удивился Игорь.
– Она нарушила запрет, – объяснил Аш-о-Эх. – Обещание, которое мы все дали твоему папе, чтобы жить здесь.
– Какое обещание?
– Покажи ему, – повторил Аш-о-Эх. – Тогда мы не расскажем. Да?
Игорь растерянно принял
– Что это?
– Надень на ухо, – сказал Аш-о-Эх. – Это саркофаг.
– Что? Как?
– Это кусок саркофага, – поправила его Кита. – Тот кусок, которого у вашего не хватает. Тот, который запретил твой папа. Сейчас все по-другому, не так, как раньше. Твой папа, наверное, об этом не знает. Сейчас он может быть очень маленький. И если ненадолго, его хватает. Надолго нельзя, можно умереть.
Игорь удивленно разглядывал маленькую безобидную ракушку на своей ладони.
– Не бойся, – сказала Кита, – просто приложи его к уху.
Гибкое прохладное щупальце тронуло кожу и скользнуло в ухо. Игорь было дернулся – сорвать ожившую странную ракушку, но в этот же миг на него обрушился свет и гром.
Музыка. Торжественный гул барабанов, вой труб, перестук трещоток. Пламя алого бархата под ногами, трепет разноцветных шелков и белоснежных перьев. Черные лица, склоняющиеся перед ним с улыбками и почтением. Бархат щекочет босые ступни, на узком черном запястье – его, Игоря, запястье – тяжесть драгоценного, мерцающего звездами, браслета.
Теплая рука прикасается к тонким, черным, наманикюренным пальчикам Игоря:
– Прошу, ваше величество…
Он заорал и попятился, чувствуя, как комкается под ногами бархатный ковер и больно вцепляются в ладонь чужие пальцы, пытаясь удержать падение…
…И открыл глаза, стукнувшись затылком о циновку на полу хижины Киты.
– Ты бы ему рассказал, – упрекнула Кита.
– Всегда лучше смотреть, – пожал плечами Аш-о-Эх.
– Что это было?! – тяжело дыша, спросил Игорь.
– Я ничего такого не хотела. – Кита взяла обратно свою ракушку, сжала в руке. – Ничего. Я только хотела побыть королевой. Самую капельку. – Она всхлипнула и показала эту невидимую капельку кончиками своих тонких черных пальцев, жалобно глядя на Игоря.
И тут он вспомнил, что говорила Роза, рассказывая девушкам на кухне про свой Древний Рим: «Каждой женщине хочется стать королевой. Хотя бы на часок, хотя бы одолжить чужую корону и чужое королевство, раз нет своего. Но редко кто думает, чем потом придется за этот долг платить…»
– А почему им не хочется? – спросил Игорь, кивнув на занавеску у выхода, подразумевая старших жен Ашо-о-Этта. – И почему Розе не хочется быть королевой?
– Розе? – удивленно переспросила Кита. Подумала, покрутив в тонких пальцах свою ракушку. Нахмурилась, вздохнула. И сказала непонятно: – Может, она и так королева?
Игорь сначала недоверчиво хмыкнул. Королева булочек и оладий! Ха! А потом вспомнил, какая Роза на своей кухне. Ловкая, быстрая
– Ты не знаешь главного, – сказал Аш-о-Эх. – Твоя мама не умерла. Твоя мама – королева. Где-то там. Кита ее видела, да?
– Да, – быстро закивала Кита. – Видела. Быть королевой – очень дорого, Игор. Я купила один час и теперь могу его жить тридцать раз. А потом надо опять платить, чтобы его жить. Но я могу купить дешевле час придворной дамы в другой стране, где другая королева. А дешевле всего случайный час – тогда я попаду в чей-нибудь мир неизвестно кем. Может, чьей-то рабыней, или воином, или служанкой или даже собакой. И в один случайный час я видела твою маму, Игор. Она – королева в очень богатой стране. И она там постоянная королева. Много лет. Это значит, она уже много лет лежит где-то в саркофаге. Но она там не мертвая. Понимаешь?
– Где? Где это?
– Никто не знает, – покачал головой Аш-о-Эх, – но я пойду с тобой ее искать.
– Почему?
– Что – почему, Игор?
– Почему ты пойдешь со мной?
У Игоря сжалось горло, и стало трудно дышать. Теперь стали понятны ответы на все вопросы, которые раньше его мучили. Все объяснения отцовским запретам. Чудовищная тайна, которую отец скрывал, о которой думал долгими часами, глядя на море, страшась незваных гостей, надеясь, что Цербер защитит его от мертвых.
Мама – королева, и она уже много лет лежит где-то в саркофаге. Где-то там «во тьме печальной гроб качается хрустальный». А отец бросил ее, вместо того чтобы спасти. Уехал на свой остров пить чай, есть оладьи и читать книги.
«Я найду ее. И оживлю, – подумал Игорь. – И мы никогда больше к нему не вернемся. Пусть он дальше сидит здесь и надеется, что Цербер защитит его от мертвых. Лжец. Трус».
Он выпрямился, чувствуя себя очень взрослым и очень одиноким. Ему хотелось заплакать, но он вспомнил, что Аш-о-Эх говорил: «Взрослые мужчины не плачут».
– Я пойду с тобой, – повторил Аш-о-Эх, сквозь слезы заглядывая в глаза Игорю. – Потому что я шаман. И потому что я твой друг.
– Он сказал, что у него все в порядке.
– Почему, черт подери, мой сын говорил с вами, а не со мной?
– Это вы меня спрашиваете? – уточнил доктор.
– Да! Я… – Павел осекся, фыркнул, дернул ворот рубашки и даже не посмотрел, куда покатилась оторванная пуговица. Отвернулся к окну, помолчал, а потом сказал уже другим, тихим и виноватым, голосом: – Простите.