Мазепа
Шрифт:
– Кто вы таковы и что за важное дело имеете сообщить мне? – сказал гневно монах, зевая и потягиваясь. – Говорите скорей, мне некогда… – Сильная зевота с ревом прекратила его речь.
Мария быстро взбежала на крыльцо, приблизилась к монаху и сказала ему на ухо:
– Здесь находится пленник Мазепы, Палей. Позвольте моему товарищу повидаться с ним и переговорить наедине, с четверть часа!..
Монах отступил на три шага, протер глаза и уставил их на Марию.
– Кто ты такова и как смеешь просить этого! В своем ли ты уме?
– Кто я такова, для вас это должно быть все равно, преподобный
При сем имени монах встрепенулся и как будто проснулся.
– Говори тише, окаянная женщина! – проворчал он. – Если Рифка изменила мне, черт с ней; я более не хочу знать ее, – примолвил настоятель, – Поди и скажи ей это. Я не смею никого допустить к Палею, без позволения гетмана. Ступай себе с Богом… – Монах хотел уйти. Мария остановила его за руку.
– Вы должны непременно исполнить мое желание, преподобный отче, если дорожите своею честью, местом и даже своим существованием, – сказала она тихо. – В моих руках находятся вещи, принесенные в дар монастырю Сапегою, которые вы подарили Рифке и объявили, что они украдены. Мне известно, что вы на деньги, определенные на подаяние неимущим, выстроили ей дом и содержите ее из доходов монастырских вотчин. Сверх этого, у меня в руках та бумага, которую вы подписали так неосторожно, в пылу страсти, за три года пред сим! Если вы не исполните моей просьбы, завтра же обвинительный акт с доказательствами будет послан к примасу королевства. При этом уведомляю вас для предосторожности, чтоб вы не погубили себя опрометчивостью, задумав покуситься на мою свободу, что все эти вещи и бумаги хранятся в третьих руках и что это третье лицо, непричастное нашей тайне, имеет приказание выслать бумаги к примасу, когда я не возвращусь через два часа. Пыткою же вы не выведаете от меня, у кого хранятся обвинительные акты, потому что вот яд, которым я в одно мгновение прекращу жизнь мою, если вы на что-либо покуситесь… Что бы вы ни затеяли, дело пойдет своим чередом…
– Дьявол меня попутал, – шептал монах, ломая руки, – и вот он является мне олицетворенный в том же образе, в котором соблазнил меня! Чувствую, что я заслужил это наказание! Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa! – проворчал монах, ударяя себя в грудь. – Слушай, ты демон или женщина! Скажи мне, за что Рифка изменила мне? За что предала меня? Нечистое племя Иуды, порождение демонское! Так, поистине только женоотречение может доставить счастие и спокойствие на земле! Будьте вы прокляты, женщины, изменническое отродие Евино, игралище змеиное!
Монах бесновался, а Мария улыбалась.
– Успокойся, преподобный отче, – сказала она. – Рифка не изменила и не изменит вам. Я нечаянно открыла эту тайну, которая сохранится навеки, потому что я одна знаю ее, и поклянусь вам, что никому не открою и не употреблю в другой раз в свою пользу.
– Делать нечего, пусть исполнится твое желание! – сказал монах и, сошед с крыльца, дал знак рукою Огневику, чтоб он следовал за ним. – Останься здесь, – примолвил он, обращаясь к Марии, и пошел с Огневиком к церкви.
На паперти церкви, где стояла стража, монах велел Огневику сложить оружие, сказав, что это необходимое условие, и клянясь, что он не подвергнется
Одна только лампада теплилась перед главным алтарем и бросала слабый свет на высокие своды и готические столпы. Монах провел Огневика между рядами лавок, за перила, отделяющие священнодействующих от молельщиков в католических храмах, взял фонарь, стоявший у подножия жертвенника, зажег в нем свечу и велел Огневику поднять дверь в помосте, ведущую в подземный склеп, где хоронят знатных и богатых католиков за большую плату.
– Возьми этот фонарь и спустись по лестнице. Направо, в углу, ты найдешь того, кого желаешь видеть.
Вошед в подземелье, Огневик очутился посреди гробов, поставленных рядами, между которыми едва можно было пройти боком.
– Батько, где ты? – сказал Огневик громко.
– Здесь! – раздалось в углу. Огневик пошел на голос. В крепком, новом дубовом гробе лежал несчастный Палей на спине, окованный крепко по рукам и по ногам. Крыша на гробе была отодвинута настолько, чтоб узник мог дышать свободно. Огневик, взглянув на Палея, не мог удержаться и в первый раз в жизни зарыдал. Поставив фонарь, он бросил крышу с гроба и прижался лицом к лицу своего благодетеля, орошая его своими горючими слезами.
– Ты плачешь! – сказал Палей. – Итак, ты не изменил мне!
– Неужели ты мог подумать это, мой благодетель, мой отец? – возразил Огневик, рыдая.
– Думал и верил, потому что ты меня довел до этого своими советами…
– Я был обманут, опутан, ослеплен любовию… – сказал Огневик, утирая слезы.
– Постой! – сказал Палей. – Если ты не причастен Мазепиным козням, то каким же образом ты попал сюда?
Огневик рассказал ему подробно все случившееся с ним от самого выезда из Бердичева.
– Что ж ты думаешь делать? – спросил Палей.
– Пойду к царю, брошусь ему в ноги, открою измену Мазепы и буду просить твоего освобождения.
– Мазепа не допустит, чтоб царь судил меня, – сказал Палей. – Он хочет потешиться над моим телом и замучить меня до смерти. Если ты мне верен и благодарен за мое добро, исполни сейчас волю мою и убей меня! Вот все, чего я требую от тебя, за мою любовь и попечения о тебе! Не дай злодеям ругаться над твоим батькою!
– Зачем ты хочешь лишать себя жизни? – возразил Огневик. – Мария знает все замыслы Мазепы и клянется, что он не смеет и даже не хочет покуситься на жизнь твою, а лишь только передадут тебя русским властям, то спасение твое верно. Царь любит правду, а я всем пожертвую, чтоб довести правду до ушей царских.
– Ничему не верю и ничего не надеюсь! Если ты верен мне и меня любишь – убей меня! – сказал Палей. – Неужели тебе не жалко смотреть на меня, лежащего заживо во гробе, во власти сатаны, и стоят ли несколько лет жизни, чтоб для них терпеть эти мучения!
– Если б я даже хотел исполнить твою волю, то у меня нет оружия, – сказал Огневик.
– А разве у тебя нет рук? – возразил Палей. – Задуши меня, и всему конец! – При сих словах Палей силился протянуть шею.
– Нет, я не в силах выполнить это! – сказал Огневик отчаянным голосом. – Еще б я мог, отворотясь, пустить пулю, но наложить на тебя руки – никогда! Не могу!..