Меченосец
Шрифт:
15
Сартайн
Готфрид с Рогалой пустились в дорогу, проведя в Торуни всего ночь. Исчезновение Кимаха наделало слишком много шума на редкость неприятного свойства. Гном сделался молчаливей обычного, и юноша пытался развлечь себя, рассматривая пейзаж. Получалось плохо: оруженосец так и сверлил взглядом затылок. Про ночное происшествие Готфрид не рассказал, сознавшись лишь, что перехватил убийц. Но Тайс умел сложить два и два. Заметив, в каком ужасе пребывает хозяин гостиницы, он выслушал свежие сплетни и уличные слухи. К тому же он был уверен, что Добендье
К западу от Торуни края шли сплошь ухоженные и многолюдные. Их населяли люди любопытные, но скрытные, охотники порасспрашивать, но самим отмолчаться. Фермы сменились лесами, дорога спустилась к берегу Чернавы, у столицы изогнувшейся к северу, чтобы снова потечь на запад. Река впадала в Ондр у стыка Бильгора с Файфенбрухом.
— Маленькое королевство, — заметил Готфрид. — Меньше Гудермута. На запад от него — Армонайтская марка, самая восточная из земель, еще признающих власть Андерле.
Гном в ответ буркнул что-то неразборчивое. Больше бесед его занимали перемены со времен последнего визита в эти земли.
Как раз в Армонайтской марке, на холмах над переправой у городка Авеневоли, Йедон Хильдрет одержал знаменитейшую победу. Враги стали теперь союзниками. Отец нынешнего короля Файфенбруха и брат Кимаха Фольстиха пали в той битве.
Распухший от сотен притоков Ондр впадал в узкий, длинный и мелкий залив Секрез, посреди которого раскинулся остров, похожий на двугорбого верблюда. Бесчисленные поколения его жителей отвоевывали у воды ярд за ярдом, пока тот не потерялся среди прирезанных земель, тянувшихся на много миль в сторону моря, почти перегородивших бухту. Испещренная каналами часть насыпи превратилась в город-государство, самодостаточный, связанный с континентом лишь узкой дамбой. Один холм застроили императорским дворцом, второй — Высокой Башней.
— Она вдвое больше стала, — проворчал гном, глядя на столицу.
Рогала с Готфридом стояли на мыске, где когда-то высился особняк, теперь рассыпавшийся руинами. Оруженосец покопался в памяти, сравнил нынешнюю картину с прошлой и принялся брюзжать.
— Кристмер жил на Галене — это восточный холм. Каркайнен — на Фароне, где теперь имперский дворец. Гляди, уместился на пригорке, будто щеня побитое. И гавань вовсе не такая. Раньше сотни кораблей швартовались — сокровища, послы со всех уголков мира. Теперь вместо величавых парусников рыболовные посудины стоят.
Готфрид удивленно обернулся на гнома: не устает ведь удивлять. Неужто его ностальгия мучит?
— Ладно, поехали. Посмотрим, что эти варвары сотворили с Королевой мира. Изнасиловали, видать.
Оказалось, вовсе нет. И Эльгар, и череда его предшественников выбивались из сил, пытаясь сохранить и возвеличить то, что когда-то было несокрушимой державой. Заботились, умножали богатство, ухаживали за прекраснейшим из городов, достраивали, расширяли.
Сартайн начинался еще на континенте цепью крепких суровых фортов, закрывавших подъезды к дамбе, — десяток крепостей с испытанными ветеранами Олданской гвардии, гордыми своей службой, состоявшей отнюдь не в череде парадов и церемоний. Их не разбаловала ни близость к трону, ни возможность менять его хозяина. Вопреки ожидаемому от придворных
Во всем — великодержавный блеск: дороги без единого изъяна, вычищены, люди опрятны. Поля — будто клумбы в палисаднике. На них работают радостные, дружелюбные крестьяне. Знать не высокомерна, отвечает на все приветствия, а то и останавливается перекинуться парой слов. Но и по ухоженным лицам нет-нет, да и скользнет тень заботы.
— Гордость, — заметил гном задумчиво. — Они гордятся не только прежней Андерле, но ею нынешней и даже той, какой она только будет. Каждый вносит посильную лепту в возрождение былого величия. Зачаток его жив. Если повезет и среди правителей, умело поддерживающих имперскую мечту, окажется гений — Андерле оживет. Может, кому-нибудь еще посчастливится увидеть воплощенный сон, новый золотой век.
После Торуни и Сентурии, изобиловавших больными, здесь поражало очевидное здоровье людей.
Ворота Мурафа, защищавшие въезд на дамбу, потрясли юношу. Огромная цитадель, последняя и самая главная преграда на пути к городу, походила на присевшего у моря колосса, а ее арка — на туннель в толще скалы. Мураф служил не только крепостью — здесь средоточилась военная мощь Андерле. В ней располагалась штаб-квартира Йедона Хильдрета и Олданской гвардии, костяка имперских сил. Исполинское строение было размером в пол-Катиша, и на время осады могло свободно уместить двадцать тысяч солдат. А ворота-туннель тянулись под фортом на четверть мили.
Он выводил к дамбе пятьдесят ярдов шириной, две мили длиной, сложена из камня, дорога поверх разделена на полосы, чтоб верховые, повозки и пешие не мешали друг другу. Распознав в Рогале и Готфриде чужеземцев, вежливый страж остановил их и разъяснил сартайнские правила. К примеру, всякий должен убирать за своей лошадью, для чего повсюду стоят оранжевые ящики, а рядом с ними — скребки и метлы. В сторону города как раз проезжала телега с пустыми урнами, а навстречу — другая, с полными. Навоз, должно быть, отвозили на фермы.
— Нашим мусорщикам платят из штрафов, налагаемых на тех, кто загрязняет улицы, — пояснил солдат. — А большинство квартальных смотрителей очень любят взыскивать с иностранцев.
Рогала что-то недовольно пробурчал. Путники еще немного порасспрашивали воина о здешних порядках и двинулись дальше.
— Многое изменилось, — отметил гном. — Крепостей раньше вовсе не было. Наверное, построили их, когда хатори и олдани сумели пробиться через насыпь. В былые времена Сартайн не нуждался в стенах: все войны происходили за полгода езды до имперской столицы. Да и дамба была вполовину уже.
— Похоже, они еще одну строят.
В нескольких милях к западу целая флотилия сооружала кессоны, а на обоих берегах высились груды леса и камней. На континенте суетились рабочие, закладывая фундамент чего-то схожего с Мурафом.
— Одной переправы уже не хватает.
В самом деле, на дороге было не протолкнуться. И город, судя по всему, разрастался как раз в сторону новой дамбы. От окраин до старой приходилось долго ехать по запруженным улицам, и потому берега испещрили паромные переправы для грузов и продовольствия.