Меделень

Теодоряну Ионел

Глаза госпожи Деляну знали оттенки кудрей Дэнуца так же хорошо, как ноты шопеновского ноктюрна...

Каштановые кудри!.. Каштановые снаружи - да. Но сколько огоньков тлело внутри! Сколько ржавых ручейков! Какие изящные медные кольца сияли на кончиках прядей!

В конце каникул кудри у Дэнуца были совсем другие, чем в начале. В их чуть приглушенном блеске чувствовался скрытый жар, ощущалось приближение осени, - так на некоторых картинах Рембрандта в ярком луче света угадывался нимб Христа.

"И кудрявые!" Каждый завиток вился на

свой лад. Утром, когда Дэнуц просыпался, - в тот момент, когда у всех людей волосы всклокочены и лежат в беспорядке, - его кудри напоминали куст тюльпанов, только что распустившихся в тихом саду сна.

Столько утренних часов! Столько пробуждений! В один миг череда ушедших лет превратилась в темно-золотую грядку круглых тюльпанов...

...И вот начнется гимназия... школьная жизнь... гимназическая форма... стриженые волосы... старость для одних, молодость для других... и мальчик с девичьими кудрями, лежащий на кушетке, никогда, никогда не вернется назад, в свое прошлое...

–  Дэнуц.

–  ...

Углубившись в свои мысли, госпожа Деляну не заметила, как Дэнуц задремал у нее на коленях. Приподняв его голову, она положила ее на изголовье кушетки, осторожно, словно драгоценный сосуд с цветами и бабочками.

Джик... Дэнуц в испуге проснулся, ему померещился звон сабель.

–  Что такое?

–  Ничего, Дэнуц. Смотри...

–  Ты меня стрижешь, мама? - встревожился он, увидев прядь волос и ножницы в руках у матери.

–  Нет, Дэнуц, - улыбнулась она, с грустью думая о том, что другие руки остригут его волосы. - Я только отрезала прядку... для себя.

–  Зачем, мама? - спросил Дэнуц, сладко зевая.

–  Так... чтобы ты увидел, когда вырастешь большой... Дэнуц!

–  Да?

–  Ты ведь уже совсем большой, Дэнуц?

–  Да, мама.

–  А ты не хотел бы навсегда остаться таким, как сейчас?..

–  Нет!

–  ...и вместе с мамой.

–  Да-а.

–  А если это невозможно, Дэнуц!.. Хочешь, мама даст тебе сладкого?

–  Из шифоньера?

–  Из шифоньера, - улыбнулась госпожа Деляну, открывая шифоньер красного дерева, когда-то принадлежавший ее матери и ее бабушке.

...Аромат легкой грусти, который исходит от шифоньеров нашего детства в спальнях наших матерей, любивших и баловавших нас! Аромат, который исчезает вместе с прошлым... Аромат, который вспоминаешь, проходя торопливо по старой улице с цветущими абрикосовыми деревьями... Внезапно ты замедляешь шаг, ощутив как бы легкое дуновение весны из незнакомого окна, в котором, кажется, вот-вот появится лицо молодой девушки - из этого ли дома? или из твоего прошлого? - кто знает...

Аромат лаванды и донника из цветных мешочков, которые подвешены к полкам и кажутся изящным вместилищем воспоминаний... Аромат девясила, одеколона и духов с позабытыми названиями - аромат счастья... Стопки ослепительно белого белья в лиловом полумраке полок...

...И серебряный звон ключей, и легкий скрип отворяемых белой

рукой шифоньеров, и короткое мгновение, когда в зеркале вдруг отражается спальня и мальчик с влажными губами и веселым блеском глаз, - вдруг в шифоньере спрятан шоколад...

–  Мама, а сколько мне можно взять? - спросил Дэнуц, разгрызая круглую дольку шоколада "Маркиз" и поедая глазами коробку, которую он держал в руках.

–  Возьми все... пусть будет у тебя в комнате.

–  Правда?

–  Правда.

После некоторого колебания Дэнуц прикрыл коробку крышкой: он был взволнован.

–  А теперь, давай мама тебя подушит.

Дэнуц склонил голову, словно для коронования. Влажная стеклянная пробка прошла по его кудрям, задержалась на висках и за ушами, оставив после себя запах цветущего луга и кислых леденцов.

–  Дэнуц...

–  Да?

–  Дэнуц...

Руки госпожи Деляну быстро сновали по полкам, вороша стопки носовых платков.

–  Дэнуц, - прошептала она с трудом, - иди в столовую... Тебя ждет дядя Пуйу.

Дэнуц вышел. Дверь захлопнулась от сквозняка, который вырвал ее из рассеянных рук. Оказавшись за дверью, Дэнуц ожидал замечания: "Двери закрывают, а не хлопают ими!" Ничего не услышав, он слегка удивился и отправился в столовую, прихрамывая, с оттопыренным карманом, в котором лежала коробка шоколада.

В зеркале шифоньера на короткий миг возникло отражение руки, которая прикрывала лицо...

* * *

–  А вот и Ками-Мура! - радостно объявил Герр Директор, отбрасывая карты.

В ожидании Дэнуца, которое несколько затянулось, Герр Директор сыграл несколько партий в ecarte* с господином Деляну.

______________

* Экарте (от фр.) - карточная игра.

–  Что с тобой, Ками-Мура?

–  Ободрал колено, дядя Пуйу.

–  И в подарок получил повязку... Молодец! Ну, садись.

Герр Директор пододвинул свой стул поближе к Дэнуцу... Ольгуца, которая терпела муки вынужденного молчания, уперлась подбородком в стол и настороженно всматривалась. Господин Деляну уставился в потолок. Моника опустила глаза.

–  Мама сказала тебе, зачем я тебя позвал?

–  Нет.

–  Очень хорошо. Тогда поговорим как мужчина с мужчиной... как двое друзей: да?

–  Да, - произнес Дэнуц, крепко сжимая ладонью коробку с шоколадом.

–  В твоем возрасте - сколько тебе лет? Двенадцать?

–  Неполных, - с сожалением сказал Дэнуц и покраснел.

–  Не важно! В двенадцать лет ты уже не дитя. Ты громадный детина! Таким ты, по крайней мере, должен быть.

Голос Герр Директора звучал решительно и властно. Дэнуц приготовился к многочисленным "да".

–  Ты ведь знаешь, Дэнуц, что дядя Пуйу тебя любит... как и мама и папа...

–  Да.

–  ...и желает тебе добра, только добра...

–  Да.

Ольгуца умирала от любопытства.

–  Хорошо, Дэнуц. Посмотрим, любишь ли ты дядю Пуйу так, как он любит тебя...