Медиа-киллер
Шрифт:
– Все находят тебя привлекательным. У слабого пола ты пользуешься успехом.
– За что же я в немилости у тебя?
– Ты не прав. Просто я человек импульсивный. Меняю настроение как перчатки. – Инесса по-ребячески свистнула.
– Ну, тебе позволительно. Ты ведь звезда…
– Приятно, когда звездой тебя считает звезда. Расскажи мне, как ты попал в звезды?
– Видимо, тем же макаром, что и ты… – Этот разговор начинал меня раздражать.
– Я не о Лорде. У тебя ведь до него много чего было.
– Был «Холодный расчет». Был друг Миша Зеленгольц. Потом – большие неприятности.
– Все, что у тебя было до «Взлетов и падений», ты считаешь
– Не так. Это были мои проекты. Каждый из них – мой ребенок. Будь он хоть калека – все равно любишь.
– А тебе нравится быть звездой?
– Честно? Да. Это единственное состояние души, которое меня не угнетает. Слава – мой наркотик. Власть славы круче любого зелья. Ты сама не такая?
– Я не столь фанатична к славе. Сейчас я поняла, что не хочу быть звездой.
– Не важно, что ты не хочешь быть звездой. Этого хочет суфлер…
– А ты знаешь, кто этот суфлер?
– Догадываюсь. Он ведь у нас один.
– Мне кажется, ты не догадываешься. И он вовсе не один.
Я не был настроен на выслушивание аллегорий.
– Чего ты хочешь? – рассердился я. – Чтобы я поверил, что для тебя ничего не значит телеэфир? Я более честен. Для меня он многое значит. Восторженные поклонницы, овация, удачный экспромт. Я бываю по-настоящему счастлив, когда мой труд высоко оценен людьми, которых я чаще всего не знаю. Но которые не злятся на меня за это, а, наоборот, любят.
– Любят? Они любят тебя, пока видят, и забудут, как только тебя перестанут показывать.
– Ладно. Пусть так. Я сидел без работы. И это случилось со мной еще до кризиса. Перспективы, когда снимают с производства уже поставленные в сетку вещания проекты, мрачные. Особенно для тех, кто пробивает новую тему. Для тех, кто, в чем ты не желаешь убеждаться, не гей! Я потерял веру в людей. Оказаться у разбитого корыта после стольких лет напряженного труда… Получается – барахтался на месте. Даже не плыл против течения, а плавно топтался на одном месте, перебирая ластами в мутной воде. Стоило ли тогда вообще рыпаться? Стоило лезть в эту индустрию? Вокруг уже злословили, смеялись, показывали пальцем. Наставляли студентов школы телевидения, как не надо жить. Все поставили крест на Максимове. Амбициозный выскочка, попытка которого занять свою нишу на телевидении провалилась даже без треска. Он и озвучить свой провал как следует не смог! Сосунок, возомнивший себя звездой. Сломаться? Мне не оставалось ничего, кроме как капитулировать и устроиться дорожным рабочим в бригаду строителей. Там меня укатали бы в асфальт в момент, когда бы я зазевался, проходя мимо витрины с телевизором. От меня уже никто ничего не ждал, как не ждут ничего от трупа. Теперь ты знаешь, чем для меня было предложение Лорда…
– Я не сомневаюсь, ты отработаешь его участие в твоей судьбе.
– Если то, что я делаю сейчас, хотя бы частично покрывает ставку, которую на меня сделал мой неожиданный благодетель, то я доволен и готов работать на любых условиях.
Инесса придвинулась ко мне совсем близко.
– Растрогал бедную девочку, – шепнула она и приступила к существенной, как я посчитал, части нашей романтической программы. Инесса одну за другой расстегнула пуговицы на моей рубашке и, нежно раздвинув ее полы, дотронулась до моей груди и нежно поцеловала. Я расслабился. Но все прекратилось, едва начавшись. Она отпрянула от меня и, подойдя к бару, налила себе виски.
– Прости меня, я не готова сегодня, – игриво извинилась она, осушив стакан до дна.
Я не хотел уступать. Подойдя, я обнял ее и попытался поцеловать.
–
– Ты меня тоже прости, – оскорбился я. – На меня плохо действуют частые перепады давления. От них болит голова. Прости, что не могу тебя проводить. Всего доброго.
– Да. Так будет лучше. До свидания! – бросила она на прощание и направилась к двери. – Не обижайся!
Она вышла, и дверь моей квартиры захлопнулась.
– Вот стерва! – плюнул я от горечи и налил себе виски в ее стакан. – Сама не знает, чего хочет! Мои яйца тебе этого не простят.
Я быстро забыл о своем фиаско на фронте Казановы и вспомнил о сынишке. Зачем Лорду понадобилась деза с фотографией? Что это – угроза? Чего от меня потребуют? Инесса не очень-то жалует карлика. Что-то знает, пытается намекнуть. Но не открывается до конца. Куда я все-таки вляпался? Виски меня успокоил.
Глава 21
Купила мама конека…
Скандалы на главных телеканалах вспыхивали и гасли, как перед падением большого астероида на маленькую планету.
В «Останкине» творилось что-то неладное. Это можно было назвать хаосом, если бы им кто-то не управлял. Казалось, хаос и являлся приоритетной целью, после которой либо катастрофа, либо новый порядок.
Пара репортеров заперлась в кабинете, объявив голодовку и пригрозив самосожжением за незаконное увольнение и невыплату гонораров. Эту парочку вывели, применив силу. Еще один выбросился из окна женского туалета, когда узнал, что его дочь, заявившая в милицию об инцесте, на самом деле не его дочь. Что расстроило извращенца больше – заявление в милицию или запоздавшая весть о мнимом родстве, – так и осталось загадкой, размазанной на асфальте. Другой, будучи геем, вследствие давней паранойи обзавелся травматическим пистолетом, зафиксировал его на проходной как реквизит и застрелил в лифте своего преследователя – им оказался впервые оказавшийся в телецентре чиновник из антимонопольного комитета. Следователям убийца объяснил, что мужчина пытался к нему приставать. Признавшись в убийстве, он настаивал на том, что он не гей. Его показания мог подтвердить любой стриптизер в «Красной шапочке» на Тверской, а не только бывшие танцоры, которых он устроил на работу.
Кризис разорил половину телезвезд. Особенно тех, кто не достроил себе дворцы и перебирал харчами, перепрыгивая с одного канала на другой. Их заменяли «мастодонты», менее привередливые, более эрудированные, не менее узнаваемые. Такие, как Дибров. На радостях от возрождения в эфире Дима в очередной раз объявил, что его использовали, и признал себя вечным холостяком. Затем снова женился. Но интриги не добавил, хоть и венчался, а новая супруга забеременела. Были дела поважнее, хотя что может быть важнее молодости, красоты и детей…
Глянец просел. Гламур умер. Люди устали от грязи. От пошлости. От лжи. Они могли смотреть на немногих. Многие их раздражали. Редкое слово могло до них достучаться. Редкий человек способен был его произнести… И совсем никто не способен был объяснить матерям, почему гибнут их дети и кто в этом виноват.
Война, которой никто не объявлял, на самом деле шла, и забытые цинковые гробы сотнями, тысячами грузили на «вертушки» и транспортные самолеты. Правительство пыталось дистанцироваться, долго не позволяло втягивать страну в бойню, но теперь ему не везло. Против него работала мощная система, обладающая колоссальным финансовым и информационным ресурсом. И одолеть ее можно было только всем миром.