Меморист
Шрифт:
— Выглядит все очень красиво, — сказала Меер. — Что тут не так?
Себастьян снова взял на себя роль гида, но теперь в его голосе звучала отчетливая дрожь.
— Именно здесь, в клинике Штейнхофа, начиная с 1938 года претворялась в жизнь доктрина расовой гигиены Третьего рейха. Программа «Акция Т-4» выявляла среди пациентов тех, кто был недостоин жить, а затем их отправляли в газовые камеры концлагеря «Линц». Там погибло больше трех тысяч восьмисот человек только из одной этой клиники.
В паузах между словами Меер слышала пение птиц, доносящееся в открытое окно, и она вдруг поразилась, что они не прекратили петь, услышав эти страшные слова.
—
— Ваш брак распался из-за проблем с Николасом?
Себастьян покачал головой.
— Это случилось за два года до этого. Боюсь, тут довольно грязная история. — Его голос наполнился горечью. — У Ребекки был роман с другим врачом. — Горечь сменилась печалью. — Это стало концом.
— Простите, — тихо промолвила Меер.
Ей было жалко Себастьяна, и она сожалела о том, что задала этот вопрос.
Девятилетний мальчик с золотисто-соломенными волосами, как у Себастьяна, и зеленовато-серыми глазами сидел за столом, поглощенный работой. Он лепил из тусклой серой глины шар, что-то бормоча себе под нос. Слов Меер разобрать не могла; они сливались для нее в один сплошной гул.
Оторвавшись от работы, мальчик уставился на Логан невидящим взглядом. Казалось, он смотрит сквозь нее. Что он увидел? Незнакомую женщину в длинной черной юбке и сапогах, стоящую в дверях? Призрака? Вообще ничего?
— Шесть месяцев назад он был нормальным мальчиком, ходил в школу, занимался спортом, катался на велосипеде, играл с друзьями… а теперь с ним вот что. — Себастьян открыто говорил в присутствии Николаса, словно тот или не слышал, или не понимал его. — Николас живет в непроницаемой оболочке, целый день напролет напевает этот мотив и снова и снова лепит или рисует одно и то же… — Он указал на стопку листов с рисунками. — Он прерывается, только чтобы поесть, попить и поспать, когда его кормят или укладывают в постель.
Меер вспомнила, как она сама часами просиживала за пианино, пытаясь подобрать на клавиатуре одну и ту же неуловимую последовательность музыкальных звуков. Упорно перебирая всевозможные сочетания нот, она порой засыпала так и просыпалась спустя несколько часов, лежа щекой на клавишах.
Посмотрев на мальчишку, Меер узнала пустой взгляд его глаз, который видела, глядя на себя в зеркало. Она без труда вспомнила, что это такое, когда тебя охватывают пугающие воспоминания,
— Was tun Sie hier? [18]
Услышав голос, Логан обернулась. Слова были произнесены по-немецки, но она уловила раздражение.
— Меер, познакомься, это доктор Ребекка Кутхер, мать Николаса. Ребекка, это дочь Джереми Логана, — сказал по-английски Себастьян, обращаясь к своей бывшей жене.
Несмотря на гнев, плотно сжавший губы и сверкнувший в глазах, Ребекка была очень красивой. Она покачала головой, тряхнув светлыми кудрями.
— Себастьян, мне казалось, я все сказала по телефону. — Она говорила с британским акцентом. — Извините, — обратилась она к Меер, — но посторонние мешают тому курсу лечения, который проходит мой сын.
18
Что вы здесь делаете? (нем.)
Логан не могла смотреть на боль, исказившую ее лицо и напомнившую ей чувства, что испытывала ее собственная мать.
— Я вовсе не хотела мешать вам и вашему сыну, — поспешно промолвила Меер. — Позвольте мне подождать в коридоре. — Она повернулась к Себастьяну: — Я не хочу портить вашу встречу с сыном.
— Нет, Меер, пожалуйста, я хочу, чтобы ты немного побыла с Николасом. — Затем Отто обратился к Ребекке: — Все остальное не помогло. Почему бы не разрешить ей провести с ним несколько минут? Быть может, ее осенит какая-то мысль. Она сама побывала там, где сейчас Николас.
Бормотание мальчика стало громче, превратилось в монотонный гул. Повернувшись к сыну, Ребекка долго смотрела на него, затем заговорила с бывшим мужем:
— Нечестно давить на меня в этом вопросе. Пожалуйста, не задерживайтесь долго.
Как только за бывшей женой бесшумно закрылась дверь, Себастьян присел на корточки перед сыном и принялся что-то ему нашептывать. Николас никак не отреагировал на отца, но Себастьян не сдавался, гладил сына по голове, улыбался — у него на лице застыла смесь любви и отчаяния. При виде этой картины у Меер разрывалось сердце.
Большие глаза Николаса были наполнены тревогой и болью, словно он видел жестокие сражения, кровопролитные войны. Словно был свидетелем ужасов, потрясших его до глубины души. Мальчик не смотрел прямо на отца, но все-таки подался к нему; на каком-то подсознательном уровне он жаждал того, что предлагал ему Себастьян.
— Вот так сейчас живет мой сын.
Меер не могла сказать, что Себастьян имел в виду: окружающую обстановку или психическое состояние ребенка.
— И как долго это продолжается?
— Около двух месяцев. Сначала Ребекка занималась с ним дома, хотя это было очень трудно, потом… — Скривившись в ярости, рот Себастьяна затем выпрямился в тонкую гневную линию. — Но Николас погружался в это все глубже и глубже, и в конце концов стало очевидно, что ему нужен постоянный уход. — Себастьян осекся, потом вздохнул и продолжал: — Я был готов забрать его к себе домой и обеспечить необходимый уход, но Ребекка настояла на том, что правильным решением будет клиника, и остальные врачи, разумеется, ее поддержали. Поскольку она состоит здесь в штате, ей удалось договориться, что Николас останется здесь до тех пор, пока не понадобится место, а поскольку в настоящее время восемьдесят процентов пациентов психиатрического отделения лечатся амбулаторно, маловероятно, что ему когда-нибудь придется освободить палату.