Мемуары

Рифеншталь Лени

— Расскажите мне, — сказал Гитлер, — как обстояли дела в Нюрнберге?

Тут я уже больше не могла владеть собой. Я возбужденно сообщила ему обо всем: какие унижения, каверзы и отказы я пережила в Нюрнберге, не забыла и странного допроса Рудольфом Гессом. С трудом сдерживая слезы, я едва ли была способна произнести еще хотя бы слово. Лицо Гитлера побагровело, а Геббельс побелел как мел. Гитлер вскочил из-за стола и сказал Геббельсу резким тоном:

— Доктор, вы несете ответственность за то, что произошло. Чтобы этого больше не повторилось! Фильм о всегерманском съезде партии делает фройляйн Рифеншталь, и никто другой, — это

мой приказ.

В отчаянии я воскликнула:

— Я не смогу это сделать, я не умею!

— Сможете. Сожалею о том, что вам пришлось пережить, это больше никогда не повторится.

После чего Гитлер попрощался и покинул помещение, не удостоив Геббельса взглядом. Тот, с окаменелым лицом также вышел из комнаты.

Я возвратилась домой в полнейшем расстройстве. Тут зазвонил телефон. Мне приказали немедленно явиться в Министерство пропаганды — министр желает говорить со мной. Я приготовилась к худшему. Помчалась на такси. Когда я вошла в большой кабинет, Геббельс, с лицом, искаженным от ярости, пошел мне навстречу. Он закричал:

— Не будь вы женщиной, я спустил бы вас с лестницы. Как вы смеете чернить моих людей перед Гитлером? Я ваш начальник, вы должны обращаться ко мне.

С дрожью в голосе я попыталась объясниться:

— Фюрер ведь предложил мне сообщать ему о работе в Нюрнберге, и вы, господин министр, присутствовали при этом.

Геббельс прошипел, придя в бешенство:

— Вы опасный человек, доносчица. Идите! Я не могу вас больше видеть!

В мою память врезалась каждая деталь этой встречи, дата тоже. Это произошло 13 октября 1933 года, в день, когда доктор Геббельс поехал в Женеву, чтобы объявить на конференции по разоружению о выходе Германии из Лиги Наций.

Через несколько дней меня посетил некто господин Кваас, сотрудник отдела кино Минпропа. Он заявил, что ему поручено помогать мне в дальнейшей работе над фильмом о партийном съезде, и попросил составить перечень всех расходов, которые мне должны компенсировать. Итак, я уже больше не могла уклониться от выполнения этого заказа.

На копировальной фабрике в мое распоряжение выделили рабочее помещение, но комната была настолько примитивна и мала, что в ней не уместился даже монтажный стол — его пришлось поставить в неработающий грузовой лифт, у которого сняли двери. К счастью, в помощницы я получила симпатичную и толковую ассистентку, Эрну Петерс, ставшую на десятилетия моей самой незаменимой сотрудницей, которая сохранила мне верность и после войны и с которой меня и по сей день связывает дружба. Она делала контактным способом контрольные отпечатки с негативов.

Без всякого желания я начала сортировать отснятую пленку, пытаясь смонтировать хоть что-то подходящее. Поскольку у фильма не было никакого сюжета и сценария, я могла только попытаться так расположить кадры, чтобы в результате возник оптический эффект смены образов и определенный ритм. Столь частый упрек, будто я делала пропагандистские фильмы, — нелепость. То был документальный фильм, а это большая разница: никто, в том числе и члены партии, не давал мне никаких указаний, как я должна снимать. К тому же не было и постановочных сцен. На предоставленной в мое распоряжение пленке — всего-навсего 12 тысяч метров — зафиксированы лишь кадры, снятые в ходе съезда. Во время работы я ни секунды не помышляла о пропаганде партийных идей.

Однажды, когда я работала на копировальной фабрике, раздался настойчивый телефонный

звонок. Звонил Рудольф Дильс, [220] шеф Тайной государственной полиции. Он хотел поговорить со мной. Что это должно было значить, чего хотело от меня гестапо?

Было уже поздно, когда я приняла господина Дильса, — засиделась за монтажным столом до ночи.

— Сожалею, что зашел к вам в неурочный час, — сказал он, — но это настолько неотложно, что я не хотел терять времени.

220

Дильс Рудольф (1900–1957) — руководитель политического отдела берлинской полиции, шеф гестапо. После заговора против Гитлера в июле 1944 г. был арестован и помещен в тюрьму гестапо. Пережил крушение Третьего рейха, после войны был управляющим в Нижней Саксонии.

— Что я такого сделала? — подавленно спросила я.

— Вам не нужно ничего опасаться, речь идет лишь о вашей безопасности. Мне поручили немедленно взять вас под свою защиту.

— Кто вам это поручил?

— Мой шеф, — ответил он, — рейхсминистр Геринг.

— Это, наверное, шутка. От кого меня нужно защищать?

— Об этом я ничего не могу вам сказать. Вы можете доверять мне.

— Я не знаю вас и не знаю, верно ли то, что вы мне говорите. Возможно, вы просто хотите что-то выведать у меня, простите, — сказала я и продолжила несколько вежливее: — Но в последнее время я побывала в таких ситуациях, что в душе у меня полнейший хаос. Прежде я не была такой.

Предложив Дильсу немного выпить, я вспомнила о том, что всего несколько дней тому назад сказал мне Эрнст Удет: «Ты должна поостеречься: у тебя есть враги, которые даже посягают на твою жизнь». «Но почему?» — испуганно спросила я. «Гитлер слишком тебя ценит, — ответил Удет. — Опасаются, что ты можешь как-то влиять на него, этого не хотят допустить». «И кто же это может быть?» Удет ответил: «Поговаривают, что они из штурмовых отрядов».

Тут вспомнилась сцена с Гессом, который сказал, что меня обвинял кто-то из штурмовиков. Мне стало страшно.

— Как вы можете защитить меня? — спросила я Дильса.

— Вас будут охранять круглые сутки. Вы этого не заметите и не будете испытывать никаких неудобств — до тех пор, пока мы не выявим всех людей, которые хотят причинить вам вред.

— Почему меня преследуют? — продолжала я все еще недоверчиво.

И тут Дильс сказал почти то же самое, что Удет:

— Потому что фюрер, который высоко ценит вас как художника — чего не могут понять многие товарищи по партии, — поручил вам снять фильм о всегерманском партийном съезде. У партийных функционеров, годами ожидавших подобного задания, это вызвало озлобление и было воспринято как провокация.

— Но все же знают, — возразила я, — что я не хотела снимать этот фильм, да и впредь не хочу.

— Дело не в этом. Тот факт, что Гитлер преклоняется перед вами, вызывает зависть и раздражение, особенно у жен партийных руководителей. Ходят слухи, что вы любовница Гитлера и потому можете стать опасной. Идут на всё, чтобы вызвать недовольство фюрера. Так, например, несколько дней тому назад на его столе оказалась бумага, прошедшая по разным инстанциям Министерства пропаганды, в которой утверждается, что ваша мать еврейка. Когда документ положили Гитлеру на стол, он будто бы в гневе смахнул его.