Мемуары

Рифеншталь Лени

— Вы же не можете убрать вермахт из фильма! Как вы это себе представляете?

Я попыталась объяснить, что кадры оказались недостаточно хороши, получились серыми и не годились для фильма. Генерал захотел посмотреть их.

Я была потрясена — они ему понравились! «Они же великолепны, — сказал он, — не знаю, чем вы недовольны».

Дело принимало серьезный оборот. Я показала ему самые неудачные фрагменты, совсем не рассчитывая, что он будет в восторге. Он настаивал, чтобы кадры с вермахтом обязательно вошли в фильм. Но я ответила, что

не буду вставлять их в картину.

— Сожалею, тогда мне придется обратиться к фюреру, — произнес генерал, сухо попрощался и покинул просмотровый зал.

Было ясно, что дела мои плохи — нажила себе новых противников. Я была слишком бескомпромиссной, но ничего не могла поделать со своим характером.

Через несколько недель Брюкнер сообщил, что Гитлер просит меня приехать в первый день рождественских праздников в Мюнхен — он хочет встретиться со мной в квартире Гесса. Меня будут ждать к чаю в четыре часа. После короткой беседы на территории, где предстояло проходить партийному съезду, я Гитлера больше не видела. Что должно было означать это приглашение?

На виллу семейства Гесс в Мюнхен-Харлахинге я приехала с некоторым опозданием. Гитлер был уже здесь. Он доброжелательно справился о моей работе. Я рассказала ему о проблемах монтажа. Как, например, трудно его двухчасовую речь уместить в две минуты, не изменяя при этом ее значения. Гитлер с пониманием кивнул головой. Госпожу Гесс, с которой мы до этого не были знакомы, я нашла симпатичной. Она оживленно беседовала с нами, тогда как муж ее в разговор не вмешивался.

Вдруг Гитлер сказал:

— Когда я давал вам поручение снимать фильм о съезде партии, то обещал полную свободу. — Я с любопытством смотрела на Гитлера. — И хочу сдержать свое обещание, но прежде всего мне хотелось бы, чтобы у вас не было никаких неприятностей и вы не нажили себе новых врагов.

Ничего доброго его слова не сулили. Гитлер продолжал:

— Я просил вас приехать сюда, так как хотел попросить пойти на один-единственный компромисс.

Я пыталась оставаться спокойной.

— Меня посетил генерал фон Рейхенау. Он жаловался на вас и настоятельно требовал, чтобы кадры с вермахтом вошли в фильм. Я поразмыслил над этим, и мне пришла в голову идея, как, не изменяя монтажа и не идя на творческие компромиссы, вставить в фильм все лица, имеющие заслуги перед партией. Люди ведь по сути своей тщеславны, и с разных сторон мне высказываются соответствующие просьбы и пожелания.

Именно этого я опасалась перед съемками и тогда еще удивилась, что мне обещают полную творческую свободу при создании фильма.

— Мне хотелось бы предложить вам следующее: попрошу генералов и руководителей партии прийти в какую-нибудь студию — я тоже буду при этом присутствовать. Мы встанем в ряд, и камера будет медленно двигаться — что даст возможность в нескольких словах выделить заслуги каждого. Это могло бы быть «шапкой» вашего фильма. Тогда никто не будет чувствовать себя обойденным и вы ни у кого не вызовете раздражения.

Гитлер

все больше воодушевлялся от своего монолога, я же стала испытывать все большее беспокойство.

— Что случилось, — удивленно спросил он, — вам не нравится идея?

У меня перед глазами встал монтаж: море облаков в начале фильма, из которого прорисовываются башни и остроконечные фронтоны домов города Нюрнберга. Другого начала я не могла себе представить. Если мне придется вставить предложенные фюрером кадры, весь создаваемый началом настрой будет нарушен. На глазах у меня выступили слезы.

— Бога ради, что с вами? Я же только хотел помочь. Успокойтесь!

И снова начал описывать достоинства своей идеи.

Тут я как-то забыла, кто передо мной, находя предложение Гитлера просто ужасным. Моя защитная реакция была столь бурной, что я потеряла контроль над собой, вскочила со стула и, топнув ногой, воскликнула:

— Этого я не могу сделать!

Впервые я увидела, как фюрер разозлился. Он закричал:

— Вы что, забыли, с кем разговариваете?

И, встав, с раздражением продолжил:

— Вы ведете себя как упрямая ослица, но если не хотите, то оставьте все как есть.

Я отвернулась, чтобы скрыть слезы. Вдруг в голову мне пришла мысль.

— Не могла бы я исправить положение, сняв на будущий год короткометражный фильм о вермахте? Так, быть может, удастся помириться с генералами.

Гитлер уже стоял в открытой двери. Он устало махнул рукой и сказал:

— Делайте как хотите.

После чего в сопровождении госпожи Гесс удалился.

Я не могла простить себе столь опрометчивого поведения. На душе было муторно, но через несколько часов, немного успокоившись, я возвратилась в Берлин.

Последние недели в монтажной были сплошным мучением. На сон у нас оставалось не больше четырех-пяти часов. Каждое утро, вставая с постели, я думала, что упаду от слабости. Госпожа Петерс ночевала теперь у меня, она тоже была совершенно измотана. Когда мы под утро возвращались домой, она обматывала мои ноги мокрыми, холодными простынями, чтобы легче было уснуть. Принимать снотворное я не решалась.

Посмотреть на свою работу объективно я уже не могла и не знала, получается фильм или нет. Каждый день меняла местами фрагменты, вводила новые сцены, а прежние вырезала, сокращала или удлиняла, до тех пор пока не появлялось чувство, что теперь все в порядке.

Над головой у меня дамокловым мечом висела установленная киностудией УФА дата премьеры — последняя неделя марта. Я боялась, что одна теперь уже не успею закончить работу в срок, потому пригласила господина Шаада, одного из лучших специалистов, и поручила сделать монтаж «прохождения войск торжественным маршем». Эта часть должна была занимать при показе 20 минут, на что отводилось 10 000 метров отснятой пленки. Шаад получил для этой работы собственную монтажную, одного ассистента и два месяца времени. Я надеялась, что у него все получится.