Меншиков
Шрифт:
— А может, мин херр. не под дождем, подождем? — сказал Данилыч. наклоняясь, заглядывая в глаза, думая: «Тьфу! Типун тебе на язык! Это же последнее дело!»
— Нет, брат! — возразил ему Петр строго и убежденно. — До слова крепись, а за слово держись! Попятишься — раком назовут. Должен ты это понять. У нас так.
— Та-ак… Раком назовут? Еще что будет? Ох, — вздыхал Меншиков, — и тяжелый наш хлебушко!
— Ну, дурак! — нахмурился Петр. — Об этом ли теперь думать?
— Як тому: главная причина, мин херр, — не унимался Данилыч. —
— И погоним, раз так обернулось. Союзники! Ничего не поделаешь.
— На все наши планы с финляндским походом, стало быть, теперь крест положить?
— Да, придется поход отложить. Но нет худа без добра. Теперь, после своего низложения, Август должен злее сопротивляться.
— Какой там! — махнув рукой, язвительно заметил Данилыч.
— Что, ненадежный союзник?.. Но кое-какие силы шведов он оттянет-таки на себя. И то помощь.
Весной 1705 года войскам был отдан приказ двинуться в Курляндию.
Приехав в Витебск, в ставку Шереметева, Меншиков вручил ему приказание Петра разделить армию на две части, конницей командовать Шереметеву, пехотой — Огильви.
Сильно расстроило это Бориса Петровича, «Какою то манерою учинено и для чего, один творец сведом. — писал он Федору Алексеевичу Головину. — По премного я опечалился и в болезнь впал. Данилыч много со мной разговаривал, но ни на что ответу не дал».
— Какой тебе, Борис Петрович, еще ответ дать? — пожимал плечами Данилыч. — В приказании же государя прописано все!
— Что прописано? — горячился фельдмаршал. — Что Огильви сделает с одной пехотой? Как будет провиант собирать? Ведь без конницы это немыслимо!
— А чего ты кручинишься об Огильви?
— Да не о нем, а о деле. Пехота же останется без харчей!
— Да и у обоих фельдмаршалов будет не без контры за раздвоением. — г хитро прищурился Меншиков. — Так ли я полагаю?
— Ох, так! — вздохнул Шереметев.
— Ничего, Борис Петрович, — хлопнул Шереметева по плечу, — авось обомнется.
Где собака зарыта, проницательный Данилыч, конечно, догадывался. Дело было не только в умалении власти фельдмаршала Шереметева и не в том, как пехота Огильви будет добывать себе провиант. А дело было в том, что Борису Петровичу, боярину, полководцу, старого закала, многое еще нужно было усваивать заново, многое из того, что казалось горбатым, прочно и ладно укладывать в голове. Известно, как трудно, особенно первое время, давались ему, великому мастеру осадных боев, маневренные, быстротечные операции. А тут Петр поручает ему командовать самым подвижным родом войск — кавалерией!..
Привык Борис Петрович «томить» неприятеля, «отлаживать провиантом и фуражом». И в преподанной Петром «малой войне» ему длительное время приходилось нащупывать способы всячески охлаждать пыл зарвавшегося врага, действуя против него «на переправах и партиями». Измотав противника и давая баталию, он, на случай неудачи, привык также, иметь надежную ретираду. А тут надо
Непривычно еще было Борису Петровичу действовать на поле войны и «по томашним конъюнктурам», памятуя, что «в уставах порядки писаны, а время и случаев нет», как не уставал это внушать государь своим генералам и офицерам…
Все это прикинул Данилыч перед тем, как доложить государю свое мнение о разделении армии между Шереметевым и Огильви.
«Я рассуждаю, — донес он Петру, — до твоего пришествия лучше оставить одному половину пехоты и конницы, другому также, разделив конные и пехотные полки пополам, из чего видится мне, во всем будет истинно более толка».
Петр отвечал:
«Понеже; как говорят, пеший конному не товарищ; к тому ж сам ты известен, что нам не для чего искать боя генерального, но паче от него удаляться, а неприятеля тревожить скорыми способами налегке, и для того полки всегда будут врозни; как может каждый командующий управлять половиной чужой команды?.. Впрочем, как вы некоторое препятие увидели, то мочно до моего приезду в Польшу быть по-старому».
— Видишь, — говорил Меншиков Шереметеву, хлопая по бумаге ладонью, — оно и обмялось! — Рассмеялся. — Без лести и кривды порадел, Борис Петрович, тебе. — Обнял за плечо правой рукой, наклонился к уху. — А Огильви ставить на дорогу, наставлять его на путь истинный, как государь пытается делать, — это все равно, что горбатого корсетом лечить.
Кривя рот, Шереметев кивал головой.
— Так, так! — сипел. — Разумею: солдаты за ним не пойдут. Это истинно! — Откинулся на спинку стула, пристально посмотрел на Данилыча и облегченно вздохнул. — Значит, вместе?..
Меншиков утвердительно мотнул головой:
— Иначе и быть не должно!
После Пасхи приехали в Витебск Екатерина и девицы Арсеньевы. С их приездом как солнышко проглянуло, и веселее стало, и вроде как уютнее. Пошли вечеринки, поездки на озера, балы…
На даче Александра Даниловича «Зеленый мысок», при впадении реки Лучесы в Двину, был большой фейерверк, на озере Лосвида — катание на лодках, ужин с музыкой на плотах, изукрашенных гирляндами, флагами, а после бал. Екатерина была в положении, не танцевала, но во всех увеселениях охотно принимала участие. Дамы с ног сбились: чуточку отдыхали на своих половинах, меняли наряды, подрумянивались, припудривались — и снова в танцзал.
Дашенька резвилась, как козочка. Сашенька рядом! А что нужно еще?.. «Синеглазенький!..» — и сладостно приливали к ее сердцу все девичьи мечты, радости, нежность, ожидание стыда и счастья. Милый! Родной! Как хотелось целиком раскрыть перед ним всю свою душу, и любоваться им, и приникнуть к нему, как к источнику…
И как это люди не замечают, что жизнь так прекрасна!..
А часть гостей вовсе не спала, иные притыкались по углам столовой на сене, иные — на лавках, в сенях, на веранде.