Меншиков
Шрифт:
— Ну, это теперь дело прошлое, — сказал Петр, поморщившись. — Старыми вопросами мучить себя… ни к чему! Как есть, так и есть. О другом надо думать. Сейчас… — Не договорил, склонив голову, долго молча сидел, поглаживая висок.
Не впервой приходилось ему заочно помогать своим генералам, попавшим в тяжелое положение, руководить ими, не присутствуя на месте предстоящих боевых операций. И в этот раз, еще и еще раз тщательно оценив уже подробно изученную им обстановку, определив наиболее подходящий момент и наиболее верный способ спасения своей попавшей в окружение армии, Петр принимает решение и на другой день посылает
Лед на Немане тронулся 22 марта. И на следующий же день русская армия, выступив из Гродно «в порядке баталии двумя линиями», как записал Репнин в «Юрнале выступления русской армии из Гродно», благополучно переправилась на левый берег реки.
Разработанный Петром план вывода русской армии из Гродно был осуществлен очень удачно. В то время, когда мост через Неман, построенный Карлом выше города и снесенный начисто ледоходом, был шведами вновь наведен, русские войска уже подходили к Бресту над Бугом.
Карл бросился было в погоню, но едва не погиб со всем своим войском в непроходимых Пинских болотах.
Шведским штабным офицерам казалось невероятным, что их сообразительный, энергичный король, которого они считали блестящим стратегом, мог свалять такого дурака, ввязавшись в это преследование, в это явно безнадежное и весьма опасное дело.
Карл же искренне возмущался:
— Проклятая страна! Тут не может быть ни одной классической битвы!.. Что вы запишете для истории? — обращался он к своему историку Адлерфельду. — Неловкое воспоминание о потерянных днях?
Выдавливая из себя жалкую улыбку, Адлерфельд растерянно разводил руками.
— Варвары! Тьфу! — плевался Карл. — Скифы! Опустошив Полесье, он снова ринулся в Польшу.
Так разрешился один из самых острых моментов в войне Петра с Карлом.
Основные силы русского войска очень удачно вышли из окружения. Но шведы находились вблизи русских границ. Кто мог знать, что завтра решит их своенравный король? Это не могло не вызывать серьезной тревоги и озабоченности. Поэтому первой мыслью Меншикова по приходе с армией в Киев было «укрепить сию цитадель».
«Я ездил вокруг Киева, — писал он Петру, — также около Печерского монастыря, и все места осмотрел. Не знаю, как Вашей Милости понравится здешний город, а я в нем не обретаю никакой крепости. Но Печерский монастырь зело потребен и труда с ним будет немного… можно изрядную формацию учинить, Да и есть чего держаться…»
Петр прибыл в Киев 4 июля, осмотрел город. Печерский монастырь С мнением Меншикова о необходимости укрепления именно монастыря он согласился.
— Да, — заявил, — ситуация у киевской фортеции незавидная. Возле Печерского монастыря куда удобнее местность.
И
— А теперь, как ты писал мне, чтобы нашим девицам в Смоленск собираться. — говорил Петр Данилычу, — то решил я не в Смоленск, а сюда их привезти. Хватит! — хлопнул Меншикова по плечу, широко улыбнулся. — Надобно будет вас с Дашенькой окрутить. Как ты на сей счет полагаешь?
— Я не против, мин херр.
«Чем скорее, тем лучше, — думал Данилыч. — А то как домовитый мужик сына женит — де, женится, остепенится, так и Петр Алексеевич с женитьбой моей: окручу-де его, оно и спокойнее — меньше гульбы, ближе к делу».
Мирка, в котором бы жили мать, отец и сестры Данилыча, никогда не было у него. Отец жил на стороне, он, Алексашка, с малых лет тоже. «Все не как у людей!» — жаловалась мать, бывало. И теперь Данилыч мечтал устроить свою жизнь как положено, именно «как у людей» — со своею женой, со своею семьей… И Дашенька даст ему такую жизнь, это он знал, в этом был твердо уверен… Да и надоело слоняться по чужим домам, мотаться в гостях, где он никогда не бывает один и частенько чувствует себя одиноким. Нужно родное, свое!.. Женитьба — это не рядовое житейское дело, от нее тоже счастье зависит. Да еще как зависит! А кто не хочет жить лучше?..
Словом, он сам начал настаивать на ускорении свадьбы. И 18 августа 1706 года бракосочетание Александра Даниловича Меншикова с Дарьей Михайловной Арсеньевой состоялось.
— А Огильви, мин херр, — докладывал Данилыч Петру, — все равно не миновать увольнять с русской службы. Стар, самолюбив через край, только тем и занимается, что свой гонор огораживает да жалованье подсчитывает. Сутяга старик, крохобор. Учиться у него, мин херр, нечему. Что Круи был, что этот теперь, — хрен редьки не слаще. Одно добро… Не везет нам, мин херр, на заморских фельдмаршалов. То он жалуется, что русские генералы мне наперед его рапортуют, то салют без его ведома я объявил…
— Это какой салют?
— Да после усмирения Борисом Петровичем Астраханского бунта.
— Тэ-эк, — протянул Петр, барабаня пальцами по столу.
— То доносит тебе, — продолжал Меншиков, — что какая-то гулящая девка сказывала про меня, что я со шведами переписку веду…
— Просил, когда сидел в Гродно, — лукаво ухмыляясь, перебил его Петр, — просил у меня прислать ему двадцать тысяч конных дворян да несколько сот верблюдов.
— С верблюдами он и ко мне приставал, — махнул рукой Меншиков. — И не просто каких-нибудь верблюдов просил, а двугорбых. Его толмач переводил мне: «Чтобы у верблюдов спина была такая, — показывал вот этак рукой, — яма и губор, а потом опять яма и опять губор».
— Бугор, что ли? — спросил Петр, улыбнувшись.
— Да! Горб, бугор… Он ведь, и толмач-то его, наш язык разумеет с пятое на десятое… Сидит как-то за обедом. Не ест. Спросил я его: «Что не ешь?» А он показал на тарелку: «О! Тут умрутая муха».
— Опять ты за свое балагурство! — поморщился Петр.
— Я хочу, мин херр, то сказать, — прижал Меншиков обе ладони к груди, — что… откуда это у них? Нанялся служить, продал шпагу, как покойный Гордон говорил, — так клади на дело сие и свою совесть и честь. А так: ни пито, ни едено — деньги плати… Так не выйдет! Они, деньги-то, у нас на земле не валяются. Самим до зарезу потребны.