Меншиков
Шрифт:
Если бы дело касалось смелого кавалерийского рейда, он бы так не задумывался. Его конница могла действовать клинками и огнем (в пешем строю), она имела свою артиллерию и не раз, «ища неприятельскую инфантерию», умело совершала глубокие рейды по тылам неприятеля. Драгуны его могли и умели «во фланги атаковать», как того требовал Петр, и «в землю противника впасть» — самостоятельно выполнять ответственнейшие стратегические задачи, как то было, например, под стенами Варшавы, когда, накануне коронации Карлом Станислава Лещинского, русские драгуны ворвались в Прагу, предместье Варшавы, и захватили
17
Создав конницу, самостоятельно выполняющую стратегические задачи. Петр в вопросе боевого применения кавалерии на столетие опередил Западную Европу.
«Словом, — думал Данилыч, — рейды — это дело известное. А тут первый правильный бой… Вот ежели в этой баталии нас шведы побьют, уж и зашипят же тогда в зарубежных дворцах и салонах: „Огильви прогнали!“ Решили, что „сами с усами“! А на проверку что оказалось? Какой-то безродный Меншиков вздумал командовать корпусом. И против кого? Против первого полководца Европы!..»
— Да-а, тут лицом в грязь ударять не приходится. — Крепко, с хрустом в суставах, потер пальцы, поправил как бы жавший шарф под синим драгунским мундиром, тиснул зубами чубок. — Н-ну, держись, генерал!
— Посланные мной партии донесли, — докладывал Меншиков военному совету, собравшемуся накануне баталии, — что неприятель за рекой Просной стал лагерем в крепких местах с твердым намерением дать нам генеральную баталию. Против нас семь тысяч шведов, в том числе четыре тысячи конницы и три тысячи пехоты, стоят они в середине под командой воеводы киевского — Потоцкого и процкого воеводы — Сапеги — на флангах.
Я предлагаю: учредить наши полки в две линии. На правом крыле встану я с русскими, на левом — вы, ваше величество, — поклонился в сторону короля, — с саксонцами. Во вторую линию встать польским войскам: за русскими — полному гетману Ржевутскому с его войсками, за саксонцами — великому гетману Синявскому.
Далее Александр Данилович изложил свой план построения боевых порядков полков. Предложил: все батальоны расположить а колоннах поротно, в затылок друг другу; кавалерию оставить в резерве для удара во фланг, когда дрогнет противник; впереди боевого порядка пехоты рассыпать стрелковые цепи — по отделению от каждой роты, не более, с задачей — завязать бой.
Исход боя решит штыковая атака, это твердо знал Меншиков. Стало быть, полагал он, пехота должна наступать в сомкнутых, сплошных линейных строях и атаковать противника «волнами» до полного его сокрушения. Боевую мощь полков он, по примеру Петра, основывал только на силе штыка, огню (из гладкоствольных, недальнобойных и нескорострельных по тому времени ружей) он отводил в сражении — этом самом решительном средстве войны — второстепенную роль.
Закончив доклад, Александр Данилович предложил: наступление начать артиллерийской стрельбой завтра с полудня.
С планом Меншикова военный совет согласился.
Август молчал. Накануне он полдня уговаривал Меншикова отложить наступление, исчерпал все доводы, убеждения, но… Александр
— Столько времени гнаться за неприятелем, — возражал он, — подойти к нему вплотную — и не помериться силами!.. Нет, ваше величество, воля ваша, не желаете — атакую один, чем бог послал, а без баталии не уйду. Такова, я знаю, и воля моего государя.
— Что с ним? — спрашивал после Меншиков своих генералов Боура, Ренне.
— Напуган, — ухмылялся Ренне, — столько натерпелся, бедняга, от шведов!..
— Н-да-а… — тянул Боур, — ни единой победы, одни поражения! Конечно, боится!
На другой день в два часа пополудни начался артиллерийский обстрел.
Александр Данилович стоял на пригорке. Сзади — коновод с жеребцом. Рядом — конные ординарцы.
— Стрелять, пока хватит пороховых картузов! — командовал Меншиков. — Всеми батареями! Беглым!..
Было видно, как ударяли ядра и веерами поднимались вверх сучья от разбитых фашин, щепки, обломки, черные комья болотной земли.
Меншиков наблюдал. Оглядываясь на свой левый фланг, морщился.
— Скачи! — не вытерпев, ткнул кулаком в голенище драгуна, другой рукой махнул в сторону левого фланга. — Жидкий горох! Передай Телегину: голову оторву!..
Второй час длилась артиллерийская подготовка. Шведы прижались.
— Раке-е-ту! — подал команду Данилыч.
Пушки замолкли.
В передовых стрелковых цепях дружно защелкали ружейные выстрелы. Бой завязался.
И сразу кто-то «сообразил», бросил в лоб неприятелю несколько эскадронов польских драгун.
— Что-о?! Куда-а?! — закричал Меншиков, багровея. — Кто бросил в атаку драгун?.. Вернуть!..
Очередной его ординарец пригнулся к шее коня, поскакал, сломя голову вниз.
Но шведы уже поднялись. Мардефельд, учтя обстановку, перешел в контратаку.
А драгуны растянулись по мокрому, чавкающему под копытами полю, передние заплясали на месте, задние зарысили, подтягиваясь к головным, но… подстроиться не успели. Шведы, штыки наперевес, уже подбегали к передним рядам.
Драгуны начали поворачиваться «налево кругом», но в этот момент сквозь их жидкие, словно танцующие на месте, ряды, начали продираться навстречу контратакующим шведам русские пехотинцы.
И сразу завязалась жестокая рукопашная схватка.
Отрезанные друг от друга драгуны — видно было — начали метаться по полю, вносить расстройство в ряды русских солдат.
— Иэ-э-эх! — выкрикнул Меншиков, скрипнул зубами. Не выдержал — слишком страшна была эта минута! — вскочил в седло, взял сразу с места в карьер, птицей понесся с пригорка.
Подскакал к самому центру. Рявкнул:
— Спешиться всем!
По цепи вправо и влево раскатисто повторили, понеслись ординарцы. Сам спрыгнул с коня, выдернул шпагу.
— Ура-а-а! — закричал, вращая белками, повел за собой и драгун и пехоту. — Ура-а-а-а!!
Его оттащили, но пехота и драгуны за нею пошли.
С той и другой стороны тяжело катились навстречу друг другу плотные цепи-ряды. Зашевелилось все поле. Солдаты сбились в плотную массу — и шведы, и русские; как бы раскачиваясь, они пятились то туда, то сюда, а к ним, уставя штыки, все подходили и подходили с обеих сторон новые плотные цепи.