Мент поганый
Шрифт:
Вечерело, небо хмурилось и тяжелело, деревья стали темнее, казались недружелюбными.
Гуров взял Нину под руку, обошел здание, поглядывая на окна второго этажа.
– У нас ведь два окна в гостиной и одно в спальне, – сказал Гуров. – Посчитаем: свет только в окнах Гоги Мельника. Там сейчас полное собрание сочинений. Интересно, где ваша подруга?
Он прикидывал, как легче забраться на второй этаж и заглянуть в окно, и болтал, не задумываясь над сказанным.
– Людка? – Нина пожала плечами. – Мы с ней днем полаялись. – Она замолчала, бросила на Гурова
– Понятно, понятно. – Гуров явно не слушал, снял пиджак, накинул Нине на плечи. – Извините за вульгаризм, но побудьте на шухере. Я быстро.
И он действительно очень быстро перемахнул через газон и начал ловко подниматься по стене. Его широкую мускулистую спину обхватывал кожаный ремень, под мышкой торчала рукоятка пистолета. Над окнами первого этажа был узкий бордюр, Гуров легко забрался на него, двинулся вдоль, прижимаясь грудью к стене и широко раскинув руки. Через несколько секунд он уже был около освещенного окна, заглянул в него и тут же, круто развернувшись, прыгнул вниз. Приземлившись на ноги, он ткнулся руками в газон и, приседая, побежал в сторону.
Сама не зная почему, Нина сдернула с плеч мужской пиджак, перекинула, словно плащ, через руку и, не глядя на окна, опустив голову, спокойно пошла вдоль здания. Боковым зрением Нина успела увидеть, что в окне появилась высокая мужская фигура. Гуров, отряхивая ладони, ждал около клумбы. Он взял пиджак, быстро надел и заговорил, словно ничего не произошло.
– Выпить хочется, просто сил нет. – Он поцеловал Нину в щеку. – А вы просто прелесть.
За недолгую, но бурную жизнь Нина слышала разное, бывало и приятное, но «прелестью» ее называла только мама.
Губский поднял голову и увидел в окне парня, который только что нагличал в коридоре. Патриарх прикрыл глаза, как бы отгоняя наваждение, а когда открыл, то в окне никого не было. Он шагнул к подоконнику, глянул вниз – никого, лишь девка какая-то по аллее прогуливается. Мерещится, подумал Губский и повернулся к окну спиной.
– Кто и за что девку порезал, вам виднее. – Он оперся на трость, оглядел присутствующих. – Сопляки и есть сопляки, гонору на целковый, а ума – на грош. На сходку бабу притащить – в черепке не умещается. Так убирайте, что мы, жмуриков не видали?
Кац сидел на стуле, положив ладони на колени и прикрыв глаза, размышляя о своей несчастной судьбе и прикидывая, могут ли неразумные люди обвинить еврея в этом кровавом деле.
Юдин пытался осмыслить ситуацию. Почему убили и кому это было выгодно? Естественно, он не помышлял о возмездии, а думал о безопасности. Девчонку привез Гоги, он и должен думать, кто и почему ее зарезал.
Мельник мучился над тем же вопросом. Авария была девка темпераментная и конфликтная, иначе бы не получила свою кличку. Но все же она не более чем мелочовка, и никто из ее окружения не знал об этом доме отдыха, а уж тем более не мог незаметно сюда проникнуть. Ясно, девчонку убили не за прошлые грехи, а за какие-то дела именно здесь, на месте. Что-то
Он посмотрел на Каца. Не он. Ударили ножом, а еврей, окромя столового, другого ножа в жизни в руках не держал. Борис Юдин мужик жилистый, такой удар мог бы нанести запросто. Но не тот человек, на «мокрое» никогда не пойдет, да и ножа не носит. Старикан? Мельник взглянул на Губского, который, сидя в глубоком кресле, вытянул длинные худые ноги и, отрешившись от мирской суеты, пил коньяк. Для него нож орудие привычное, однако в прошлом, да и положение у него сегодня другое, не к лицу ножом размахивать. На этаже еще одна девка есть, Юдина, но отпадает сразу. А мент – он и есть мент, какой бы поганый ни был, а ножа у него нет, это уж точно. Обслуга в доме старая, проверенная…
Размышления Мельника прервал тихий голос Анатолия Самойловича Каца:
– Я понимаю, что меня сейчас обвинят в трусости, тем не менее я выскажусь. Событие произошло прискорбное, наши взаимоотношения, которые и так нельзя назвать хорошими, теперь усугубятся взаимными подозрениями. Свое пребывание здесь я считаю бессмысленным, надеюсь, меня в убийстве никто не подозревает, потому хотел бы уехать не мешкая.
– Никуда ты не поедешь, – ответил Мельник. – Мы не в суде, чтобы подозревать, обвинять, защищать. Я прикинул, думаю, девку зарезал человек посторонний, который к нам лез, а она его случайно застукала.
– Кто это посмел! – Губский выпрямился, смотрел грозно. – Я не верю!
– И не надо, – махнул рукой Юдин. – Не будем изображать сановных лиц, к которым, словно к членам политбюро, никто и приблизиться не смеет. Георгий Акимович, видимо, прав, кому-то мы интересны, человек пробрался, может, хотел разведать…
– Аппаратуру поставить! – перебил Мельник и вскочил. – Точно! Хотели поставить аппаратуру прослушивания. А Людка вошла в это время… – Он схватил телефон, начал его трясти и дуть в трубку.
– Собирались поставить или уже поставили, – рассудительно произнес Кац. – Ясно, что наша встреча сорвана, продолжать ее бессмысленно, и я настаиваю…
– Да заткнись ты! – крикнул Мельник. – Я сказал, что ты будешь сидеть здесь, и кончено! Я, Самойлович, тебя коммерции не учу, а ты в мои дела не встревай, если не хочешь рядом устроиться. – И он указал на труп. – Давайте так. Вы расходитесь по номерам. На улицу не выходить, а я остаюсь, прикажу, чтобы все убрали.
Мельник взглянул на часы.
– Двадцать тридцать. В двадцать два собираемся здесь снова. – Взглянул на труп и исправился: – Нет, я все-таки перееду, встретимся у Юдина.
Кац и Юдин вышли молча, а Губский привстал на пороге, поклонился покойнице, осенил широким крестом и сказал: «Вели мне ужин подать».
Охранники унесли тело. Администратор, не задавая вопросов, переселил Мельника в другой номер, ковер сняли, отнесли в кладовку, завтра отправят в чистку, все это заняло не более получаса, после чего Гоги остался один.