Менжинский
Шрифт:
«Гости» пьют чай.
— Билеты привез, — сказал я. И вдруг за мной в комнату вбежали красноармейцы, плотной стеной встали у окна, у выхода на балкон, вдоль стен. «Гости» удивленно уставились на красноармейцев. Даже Деренталь поднялся с дивана. Спокойнее всех был Савинков, он не пошевелился. Вперед вышел чекист Пилляр.
— Вы арестованы».
Не ожидавший такого оборота дела Савинков не оказал сопротивления. При аресте он лишь промолвил:
— Ничего не скажешь, сделано чисто и ловко.
У него изъяли оружие (на границе сдал не все, оставил на всякий случай пистолет), паспорт на имя Степанова
Во время одного из набегов банд Булак-Балаховича из окрестностей Минска Савинков писал эмигрантке-декадентке Зинаиде Гиппиус: «Я уверен, что мы дойдем до Москвы». Тогда Гиппиус на это письмо в кругу друзей отозвалась будто бы такими словами: «Это Савинков-то с разбойником Балаховичем дойдет до Москвы?! Может, и дойдет… Или доведут их».
И вот теперь слова Зинаиды Гиппиус исполнились.
В Москве Савинкова привезли в здание ОГПУ.
Выйдя из тюремного автомобиля, Савинков, обращаясь к чекистам, проговорил своим глухим голосом:
— Уважаю силу и ум ГПУ.
Игра ОГПУ с Савинковым, продолжавшаяся на протяжении двух лет, закончилась поражением Савинкова и победой чекистов.
В одном из кабинетов в доме на Лубянской площади произошла новая встреча Менжинского и Савинкова — двадцать лет спустя после их вологодской встречи. За спиной одного из них был революционный путь, проделанный вместе с партией коммунистов, вместе с народом, путь светлой самоотверженной борьбы за идеалы коммунизма. За спиной другого был «путь» «революционера»-одиночки, никогда не верившего в народ, презиравшего движение масс и верившего только в террор. Это неверие привело его в лагерь контрреволюции, сделало злейшим врагом народа. В борьбе с народом Савинков потерпел поражение и теперь должен был нести ответственность за все злодеяния, сделанные им вместе с белогвардейцами-монархистами, белогвардейцами, кадетами, эсерами, иностранными реакционерами. Савинков, погромщик и убийца, припертый к стене неопровержимыми уликами, пытался еще бравировать, изображать из себя «благородного рыцаря».
— Я не преступник, я — военнопленный, — говорил Савинков Дзержинскому и Менжинскому. — Я вед войну, и я побежден. Я имею мужество это оказать, я имею мужество сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба с вами, с большевиками, не дала результатов. Раз это так, значит русский народ был не с нами, а с РКП. Моя борьба с коммунистами научила меня многому. Если за коммунистами идут русские рабочие и крестьяне, то я, русский революционер, должен подчиниться их воле. Судите меня как хотите.
— Никакой вы не русский революционер. Вы в глазах русского народа отъявленный бандит. Вы, Савинков, — говорил ему Менжинский, — никогда не были с русским народом, ни тем более русский народ никогда не был с вами.
— Да, я всю жизнь ошибался. Вас, большевиков, всегда поддерживал народ, он поддержал вас и в гражданской войне, поддержал и в борьбе против нас.
— Очень интересное признание, — заметил Дзержинский и затем, обращаясь к Савинкову, сказал: — Знаете, Савинков, что сто тысяч, миллион рабочих без какого-либо давления с чьей-либо стороны придут и потребуют вашей казни, Савинков, казни врага народа.
— Я в этом не сомневаюсь. Не сомневаюсь
— Вот видите, Феликс Эдмундович, — с иронией сказал Менжинский, — еще одна великая держава готова признать нас.
— Вы меня извините, гражданин Дзержинский. Вячеслава Менжинского я знаю по Петербургу. Мы вместе учились в университете. Он не изменился с тех пор…
— Начав говорить комплименты в адрес Менжинского, вы, чего доброго, начнете хвалить и меня, — прервал Дзержинский Савинкова. И, глядя прямо в его серо-зеленые глаза, жестко продолжил: — Как мы вас поняли, Савинков, вы хотя и поздно, но признали Советскую власть.
— Да, так.
— Может быть, вы тогда скажете, почему признали Советскую власть?
— Я охотно это сделаю.
21 августа на столе Дзержинского лежало показание Бориса Савинкова, написанное его характерным тонким прямым почерком, в котором он впервые письменно заявил о признании Советской власти.
27 августа в Колонном зале Дома союзов открылся судебный процесс по делу Савинкова. Его показания в суде, заключительное слово подсудимого разочаровали его иностранных покровителей, внесли растерянность в белую эмиграцию. Одна часть западной прессы пыталась замолчать процесс, другая, стремясь ослабить внимание от разоблачений Савинкова, объявила процесс инсценировкой над подставным лицом. Но факты, как говорят, упрямая вещь. На процессе, хотя и с оговорками, Савинков окончательно разоружился и признал свою деятельность против Советской власти преступной. После процесса Савинков в тюрьме написал статью «Почему я признал Советскую власть», которая была опубликована в советской и иностранной прессе.
Статья эта, явившаяся любопытным человеческим документом, пролила дополнительный свет на роль правительств и разведок западных стран в борьбе против Советской власти.
«Кто борется, — писал Савинков, — тот в зависимости от иностранцев: от англичан, французов, японцев, поляков. Бороться без базы нельзя. Бороться без оружия нельзя. Пусть нет писаных обязательств, все равно. Кто борется, тот в железных тисках, — в тисках финансовых, военных, даже шпионских».
Процесс над Савинковым и появившаяся вслед за тем статья Савинкова внесли в ряды эмиграции, с одной стороны, растерянность, а с другой — вызвали небывалую озлобленность наиболее экстремистских элементов, озлобленность, с которой органам ОГПУ пришлось вскоре столкнуться.
29 августа 1924 года суд приговорил Савинкова к высшей мере наказания — расстрелу.
В тот же день Президиум ЦИК СССР, «признавая, что после полного отказа Савинкова… от какой бы то ни было борьбы с Советской властью и после его заявления о готовности честно служить трудовому народу… и полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс…», заменил ему расстрел десятью годами тюремного заключения.
В тюрьме Савинкову были созданы весьма сносные условия, разрешались прогулки, свидания, беседы с иностранными журналистами. Последние после встреч с ним подробно описывали его внешность, одежду, белоснежные воротнички и отмечали искренность признания им Советской власти.