Мертвец

Расторгуев Дмитрий

– Да, теперь тебе отсюда не сбежать.

– Хильди, дорога, почему ты решила, что я куда-то убегу?

– Во-первых, я для тебя миледи, – она резко высвободила руку, – а во-вторых, не держи меня за дуру. Ты хотел бежать, как последний трус, наплевав на мои чувства и на свои обещания. Тебя запугал Лаутрат, и ты решил свалить. В этом замке у стен есть уши, Хадугаст. И если ты треплешься о чём-то каждый день со своими слугами, вряд ли это останется в тайне.

– Но я не…

– Хватит оправданий! Впрочем, сейчас это всё не имеет никакого значения. Ты теперь пленник здесь, как и все мы. И думать надо совсем о другом. Ты уже достаточно здоров, чтобы держать меч в руках? Нам нужен каждый воин.

– Сложно сказать: я

тренируюсь, но боли не проходят. Проклятая рана!

– Надеюсь, когда придёт время битвы, ты не станешь отсиживаться в четырёх стенах?

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился Хадугаст, на что Берхильда лишь хмыкнула.

Хадугаст нахмурился:

– Так значит, об этом ты мне хотела сказать сегодня? Обвинить в трусости?

– Я ничего тебе не хотела говорить. Ты решил уехать, нарушив обещание, так почему я должна унижаться перед тобой и упрашивать? Вали на все четыре стороны. Ты отверг нашу любовь – что ж, таков твой выбор. А теперь оставь меня одну.

– Но ты же хотела встретиться! Написала мне записку, назначила место и время. Разве нет?

Графиня удивлённо посмотрела на воина:

– Я не писала тебе никаких записок, и встречаться не собиралась.

– Но тогда кто её написал?

– Я не знаю, Хадугаст! Почему я должна быть в курсе того, кто тебе пишет записки? Может это ещё одна твоя любовница?

Хадугаст пытаясь уловить хотя бы проблеск былых чувств, но в резких чертах Берхильды не осталось даже намёка на них, она больше не смотрела в его сторону. Коленопреклонённый вздохнул и побрёл прочь, мысль о разрыве с возлюбленной бередила душу. Но возникшие в это вечер проблемы оказались куда серьёзнее, чем его сердечные перипетии. Адро прав: надо дождаться утра, чтобы понять, кто и в каком количестве осадил замок. Нападение тёмных смешало все карты, а загадочная записка только подлила масло в огонь, породив ещё больше беспокойств. Страшная мысль посетила Хадугаста: что, если это ловушка, и кто-то хочет убить его? Но кто именно: слуги графа, Лаутрат, а, может, сама Берхильда? Очевидным было одно: теперь Хадугаст оказался надолго заперт с людьми, которые его ненавидят.

Глава 29 Берт VII

Каждый вечер Берту казалось, что прошедший день станет последним, но на следующее утро он снова поднимал с досок лежанки разбитое тело и продолжал работать. Ссадина на тыльной стороне ладони затянулась, но связки ещё болели, не давая пальцам свободно двигаться. Правда теперь это была далеко не главная проблема: уже больше недели по лагерю бродила неизвестная эпидемия, и Берт отчаянно боролся с болезнью. Знобило постоянно, порой пробивая на крупную дрожь, грудь до тошноты раздирал кашель, а кожа покрылась коричневыми пятнами, местами превращающимися в твёрдую коросту. Схватка казалась неравной, Берт и сам не понимал, каким чудом удаётся оставаться на ногах, но он знал, ради чего сражаться, ради чего жить. Побег – это заветное слово грело душу молодого каторжанина, заставляя ежеминутно переступать через боль и слабость. С того самого дня ни Снелл, ни кто-либо другой больше не заговаривал на эту тему, но Берт знал, что подготовка идёт, и Снелл доведёт дело до конца – не из таких он людей, кто бросает начатое.

Доставлял проблемы и Ломоть. Не проходило и дня, чтобы один из его дружков не попытался напакостить или поддеть, бандиты прицепили Берту обидное прозвище – Сопля, и называли теперь только так. Но Берт всё меньше обращал внимания на тычки и издёвки – привык, да и верил он, что скоро избавится от гнусных мучителей, стоит лишь немного потерпеть. Вот только ущемлённая гордость скулила, как побитая псина, когда парень снова и снова оказывался объектом шуточек Мухи или Карла Бездельника.

Берт оказался сильнее многих заключённых: он держался, пока неведомая хворь зверствовала на шахте, скашивая арестантов одного за другим, далеко не у всех находились силы противостоять

ей. Некоторые падали во время работы, другие не могли подняться утром, почти не было человека, тело которого не обезображивала мерзкая, коричневая сыпь, бугрящаяся под пальцами и со временем твердеющая зудящей коркой. Надзиратели, хоть и закрывали носы повязками, вскоре тоже подхватили заразу, и теперь весь рудник оказался охвачен эпидемией. Работников становилось меньше с каждым днём, но пополнение не присылали – ждали, пока заражённые вымрут.

Заболел и Ман. В тот день, когда бывший охотник почувствовал недомогание, его тело начало покрываться сыпью, через трое суток пятна почти сплошь усеяли лицо и руки, а через неделю они превратились в коричневую коросту, отваливающуюся кусками от плоти и сочащуюся гноем. Но он тоже не желал сдаваться, каждый день шёл в забой и, сжимая зубы, из последних сил махал кайлом положенные часы. Берт с отвращением глядел на Мана и других больных, но сам выглядел не лучше. Тело чесалось, молодой каторжник смотрел на то, что творится под рубахой, и ужасался… поначалу, а потом перестал и лишь время от времени равнодушно сковыривал образовывающуюся корочку – было в этом даже что-то занимательное. Он обмотал тряпками руки и лицо, как это делали другие, чтобы на повреждённые участки попадало меньше грязи.

Теперь каждый здесь знал: его время не за горами. Это была жестокая правда, в которую Берт отказывался верить, до последнего надеясь на чудесное избавление.

Фрид умер на днях: бывалый каторжник перенёс многое за год заключения здесь, но теперь его организм сдался, не желая больше терпеть страдания. Берт узнал об этом однажды вечером, когда не обнаружил на лежанке щуплую фигуру старожила. Снелл, Тэлор и Ульв тоже чувствовали себя плохо, только Эду, казалось, всё нипочём: пока другие покрывались сыпью и коростой и падали без сил, здоровяк ощущал лишь лёгкое недомогание, даже пятна на коже не выступили. Болезнь не коснулась и Ломтя – его тоже ничего не брало, хоть пара его друзей уже отправилась на тот свет.

Сегодня утром тучи висели низко, покрывая туманом склоны гор – обычная картина для этих мест, давно набившая оскомину обитателям рудника. Берт вылез в мутную белую пелену – его трясло. Впереди, пошатываясь, брёл Ман, он не проронил ни слова за всё утро. Берт не часто с ним разговаривал: друзья помирились, но всё равно на душе оставался осадок былого раздора, да и болтать было некогда. Они уже подходили к кухне, когда Ман рухнул, как подкошенный.

– Ты чего? – схватил его Берт, стараясь поднять. – Вставай! Нельзя лежать: еды не дадут.

Ман пытался, но силы покинули его. В последние дни он и так работал на пределе возможностей, отчаянно борясь за существование. Ман тоже знал о побеге, и хоть он отнёсся скептически к этой идее, всё равно не захотел оставаться в стороне и с нетерпением ждал заветного дня.

– Борись! – тряс его Берт; парня накрыло отчаяние, все прошлые обиды улетучились в миг: умирал самый близкий человек, который у него остался среди холодных гор. – Подумай о свободе! Вспомни нашу деревню, семью…

– Нет, – выдавил Ман, – я – не жилец. Да и не будет никакой свободы, мы все здесь умрём.

– Кто меня всегда упрекал в трусости? – Берт тормошил старого приятеля, чуть ли не со слезами на глазах, – Хватит вести себя, как баба! Ты выживешь!

– Оставь. Будь, что будет. Сил нет.

Ман начал бредить, бормоча бессвязные вещи. Стражники его подняли и унесли на лежанки, где уже валялись с десяток больных, а Берт всё никак не мог придти в себя.

В этот день в штольню не отправили. Его и ещё одного заключённого заставили сжигать тела. Трупы складывали за пределами лагеря рядом с частоколом, и за несколько дней их набралось почти два десятка. Ещё несколько человек лежали обессиленные в скальной нише, многие бредили. Лекарь обошёл больных и на вопрос надзирателя лишь покачал головой: