Мертвограм
Шрифт:
– Ну вот. Ты еще у нас заболел. Не хватало мне одного болельщика в доме, как новый нарисовался.
Из спальни послышался кашель Кристины. Быстрый, захлебывающийся. Он снова походил на лай собак. Но не обычной, нет, а тех, что обычно используют в постап-играх. Типа «Сталкера» . Большие и разрушенные радиацией создания, у которых все уже давно сгорело внутри. В том числе – легкие.
– Боже! Во сколько врач придет?
– Сказали, в течение дня… – ответила Света.
«А вдруг она столько не протянет», – подумал я, но тут же отогнал эту мысль. Она
– Хорошо, не говоришь – тогда пошел, – я закинул рюкзак на плечо и вышел в прихожую, на ходу застегивая куртку. С утра подмерзло, выпал свежий снег. Наверняка сегодня будет «день жестянщика» – весь день придется писать про аварии из-за гололеда. Но все повернулась иначе – я попал в кровавую мясорубку. И это стало темой дня, а не лед.
А вот то, что сказала Света напоследок, прежде чем я вышел из дома, было еще страшнее. Потому что это касалось меня напрямую.
– Она сказала… – жена заплакала… – Кристинка сказала: «Они все умрут!» А потом… потом – она засмеялась, представляешь?!
– Что?
– Иди уже, а то опаздаешь.
И Света захлопнула дверь, оставив меня в недоумении.
Кто же знал, что жизнь скоро превратиться в ад…
***
История с ПАЗиком могла бы стать отличным материалом. Моим материалом. Но не стала. Когда попробовал набрать первые строчки статьи, то просто не смог писать о себе опосредованно – как попала автобус, что действительно видел. Как это вообще можно передать словами? И впервые в жизни я – человек, который уже почти двадцать лет работал со словом, оказался в тупике.
В тупике из-за текста!
Пытался выдавить из себя строчки, начав с банального «Сегодня, 12 ноября, на улице Сурикова произошла трагедия…»
И все!!! Дальше понял, что захлебываюсь слезами. При этом не мог понять, кого жалко больше – тех людей, которые погибли, или самого себя. Скорее всего, образ для жалости был собирательным. Как это обычно бывает, когда не знаешь, о чем горевать. И когда накатывает, то плачешь сразу и обо всем. Такое уже бывало, но очень давно. В детстве.
С тех пор научился закрываться. Прятаться от мира. Стал прожженным циником. В журналистике по-другому и нельзя. Иначе – просто на сможешь про все эти «убил», «зарезал», «расчленил» или «переехал машиной». Всегда приходится абстрагироваться. Наблюдать со стороны. Перед тобой, когда ты пишешь очередную криминальную новость, уже не конкретные люди с их судьбами, а технические персонажи. Практически литературные герои, чью судьбу ты описываешь.
Но вот, кстати, парадокс – чем больше занимался собственным книгами, тем тоньше становился тот панцирь, который нарастил на горбе, пытаясь закрыться от мира. Герои моих романов жили собственной жизнью, проходили через все те ужасы, которые никогда не пожелал бы себе в реальной жизни.
Но было еще кое-что – я начал по-настоящему сопереживать своим персонажами. И потом уже не мог так вот запросто,
В общем, я так и не смог написать про себя. Сел, попытался закрыть лицо рукой, делая вид, что приболел. «Да, такое бывает, – как бы должен был сказать мой вид коллегам. – Иногда не хочешь плакать (ничего ведь не случилось такого, из-за чего стоит реветь!), но просто из-за гриппа слезы сами текут. У меня обычная простуда, и нефиг так смотреть!»
Но они все равно смотрели.
Вот и Аня, которая вообще сидела ко мне спиной, обернулась, за миг оценив состояние, и произнесла: – Давай, я сделаю!
Это она про материал?!
– Я… не… – сглотнул, вытирая слезы и сопли.
– Ничего страшного, – сказала коллега, – я сделаю.
– Спасибо!
Хорошая девушка. При этом между нами не было каких-то там «неформальных отношений», о которых вы могли бы подумать. Нет, у нее свой парень. Хороший мальчик! Видал его несколько раз на литературных сборищах. Хоть и говорят, что чистой дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, но есть ее вариация, созданная природой специально для рабочих отношений. Такой друг-коллега всегда выручит, если тебе плохо.
– Спасибо! – повторил я и вышел на улицу. Проветриться.
Надеюсь, на крыльце никого из наших куряг нет. Потому что понимал: еще немного и сорвусь – закурю, хотя уже несколько лет как бросил.
Но насчет курилок ошибся – у порога поджидал редактор. Вениамин Андреевич, мужчина за сорок, любил подымить. Причем, из трубки, из-за чего слегка смахивал на коротко стриженного Гэндальфа.
– Что-то ты совсем расклеился, – сказал начальник, заметив, видимо, не до конца вытертые слезы.
– Да, что-то… – начал я, не зная, как продолжить. Чувствовал себя хуже бабы в период менструации. Мне хотелось то реветь, то орать. В идеале – вообще кого-нибудь избить. Хотя бы вон, редактора. Раз он тут стоит.
– Что с материалом? – спросил начальник.
– Ане отдал, – ответил я.– Сейчас я отдышусь и расскажу ей подробности. Так быстрее будет…
– Да, расскажи – и вали уже отсюда.
– Куда валить? – не понял я.
– Домой вали, – ухмыльнулся редактор, попыхивая трубкой, как капитан на мостике корабля. – С такой мордой ты все равно сегодня не работник. Дома, поди, еще что случилось, не?!
Как он меня ловко раскусил!
– Да, есть такое, – ответил я. Хотел уже попросить у редактора сигаретку, но вспомнил, что он курит только трубки. Повезло – провидение явно за то, чтобы я соблюдал режим ЗОЖ. – Кристина приболела. Кажется, коклюш. Но мы… мы не знаем, врач только сегодня должен прийти…
– Вот и вали домой. Ты сейчас нужен своему ребенку. А мы как-нибудь разберемся. Олю попрошу прикрыть твою задницу, – сказал он.
Хороший все-таки мужик, это Андреич, хоть и строгий.