Месс-менд. Роман
Шрифт:
– Гражданин, вы оштрафованы на три рубля! Куда лезете? Вам кричат, кричат, а вы знай шагаете!..
Мусаха-задэ протер свои узкие глаза. Перед ним стоял татарчонок в костюме милиционера. Черты лица его показались ему удивительно знакомыми.
– Черт возьми!
– воскликнул полковник по-русски.
– Да это ты, Сулейман-бек, мой старший сын и наследник. Ты жив! Тебя не замучили! Обними своего отца и владыку!
Сулейман-бек упрямо качнул головой.
– Сперва три целковых, папаша. Я милиционер. Вы нарушили постановление.
Чтоб поддержать сыновнюю шутку, полковник
– Ну, теперь, папаша, сойдемте с рельсов, а то вы будете снова оштрафованы, и поговорим, - произнес Сулейман, пряча книжку с квитанциями.
– Вас амнистировали?
– Дай задавать вопросы отцу!
– строго прервал его Мусаха-задэ.
– Как живешь? Где мои дома? Где мои жены?
Сулейман свистнул:
– Вы, папаша, отучитесь у нас говорить «мое», «мое» - говорите «наше», вот тогда будет правильно. Все теперь стало нашим - дома, сады, дворцы, поместья, промыслы…
– Как!
– вскрикнул удивленный полковник, не ожидавший от своего рода таких поразительных успехов.
– Ведь вас было у меня всего-навсего семнадцать сыновей и двадцать две дочери. Неужели…
Сулейман с досадой поморщился.
– Я говорю - наши, нашего народа! Татарский народ стал хозяином всего.
Такая новость, по-видимому, не пришлась Мусаха-задэ по вкусу. Он огляделся по сторонам, увидел, что улицы пусты и что вокруг нет никого, кроме осла, покинутого своим хозяином по причине нашедшего на него ослиного раздумья, нагнулся к уху своего сына и зашептал:
– Слушай, Сулейман! Брось эти слова. Я говорю тебе, как отец, - дни вашей власти сочтены, я привез деньги, много денег. Я привез оружие, много оружия. Мы будем снова править, беки и твой отец. Ты будешь богачом. У тебя будет сорок жен. От всей этой низкой уличной сволочи не останется ни души, даже для того, чтоб вознести молитву за остальных покойников. Иди ко мне, я тебя возьму в дело!
Лицо Сулеймана нахмурилось.
– Кто же вам помогает, папаша? От кого вы получаете оружие и деньги?
Мусаха-задэ надулся, как индюк:
– Знай, сын, француз и американец очень любят татарских беков. Они дают прежде, чем я попросил. И англичанин тоже дает, прежде чем я попросил. Они сделают меня главным властителем народов, чтущих Коран!
– Эх, папаша, - сплюнул Сулейман в сторону.
– А еще говорят, что вы начитанный человек. Плохо ж вы знаете пророка! Когда мне дают деньги во сне, утром они исчезают. А когда мне дают деньги наяву, за них приходится хорошенечко заплатить. Проваливайте, коли не хотите, чтоб я вас арестовал!
С этими словами Сулейман пошел к ослу, чтоб сдвинуть его с мертвой точки и придать ему перпендикулярное к его собственной оси направление.
Полковник Мусаха-задэ поглядел вслед своему сыну. Губы его прошептали мрачное проклятие, потом сомкнулись, и оскорбленный бек двинулся дальше.
Тяжелые думы удручали доброго мусульманина, как вдруг над ним в воздухе прозвенел крик муллы, и он заметил, что наступил вечер. Олеандры, в кадках рассаженные вдоль улиц, благоухали сильнее прежнего. Синева неба сгустилась. В домах зажглись огоньки. С моря повеяло прохладой.
– Всегда готов!
– пискнул татарчонок, вращая глазами и поднимая руку.
– Aга!
– угрюмо произнес полковник.
– Всегда готов! Тем лучше. Но скажи-ка, не знаешь ли ты Лейли-ханум, жену полковника Мусаха-задэ, с улицы Четырех фонтанов?
– Да я сам живу на этой улице, - весело пропищал мальчишка.
– Что же, Лейли-ханум жива?
– Я вас проведу к ней, если хотите, - вызвался мальчуган и, как только полковник спустил его на землю, быстро побежал вперед.
Сердце Мусаха-задэ приятно забилось. Лейли была его последняя, самая молодая жена. Он еще не насладился ею как следует. Это была настоящая газель - тонкая, узкая, нервная, дикая, дрожавшая от прикосновения, утеха его зрелых лет. Он вспомнил, как она пугливо сверкала зрачками, встречаясь с его взглядом, и какие у нее рыжие кудри, рыжие от природы, а не от краски. Он снова попадет в знакомую крытую галерею, проведет ночь среди подушек, отдохнет, обдумает план действий…
– Стойте!
– крикнул татарчонок.
– Вот здесь Лейли-ханум. Сегодня она выступает. Предвыборное собрание делегаток. Прощайте, мне некогда!
И мальчуган улизнул, взметнув галстуком.
Перед Мусаха-задэ лестница и открытая настежь дверь. Оттуда неслись голоса. Множество татарок без чадры, в европейских костюмах теснилось у дверей. Он медленно поднялся по ступеням, не понимая, что это за сброд. Как вдруг в густой толпе над женскими головами, на эстраде, он увидел золотые кудри своей Лейли без всякой чадры или покрышки.
Пугливая газель, сверкая глазами во все стороны, произносила предвыборную политическую речь!
37. ЕСТЬ ЕЩЕ ЛЮДИ НА ЗЕМЛЕ И НИКОГДА НЕ ПЕРЕВЕДУТСЯ, ПО МНЕНИЮ МОСЬЕ НАДУВАЛЬЯНА
Великолепная стеклянная веранда бакинской гостиницы полна столиков и пальм. Оркестр гудит как раз настолько, чтоб нельзя было ничего разобрать.
За столом, отодвинув в угол князя и полковника, сидит мосье Надувальян, кушает котлету и беседует с двумя солидными людьми смуглой наружности. Один смахивает на татарина, другой - на грузина, но, по-видимому, общество мосье Надувальяна им дает гораздо больше, чем таковое князя и полковника. По крайней мере, оба они обращают на злополучных вельмож столько же внимания, сколько на спинки своих стульев.
Мосье Надувальян скушал котлету и взялся за зубочистку. Он подмигнул одному из собеседников, на что тот подмигнул в свою очередь. Мосье Надувальян показал полпальца, собеседник палец с четвертью. Мосье Надувальян потряс головой. Собеседник тоже. Мосье Надувальян поглядел на свои пальцы, отогнув три четверти мизинца. Собеседник поднял на свет мизинец целиком. Другой солидный человек, взяв портфель, сделал вид, что собирается уходить. Мосье Надувальян остался равнодушен к этому жесту и подозвал официанта.