Месс-менд. Роман
Шрифт:
Между тем второй посетитель осторожно нащупывал дверь в пивную. Он, по видимому, - только что с поезда. Лицо его носит следы бессонницы и усталости. Через руку перекинута нетто помятое и скомканное, напоминающее дорожный плед. Коленки вымазаны кирпичной пылью. Костюм продран и помят.
Войдя наконец в портерную и пугливо оглянувшись по сторонам, путник пробрался, к стойке и тихим голосом попросил себе стакан крепкого кофе.
В ту же минуту Кенворти, как лев, кинулся на него и дико заорал констэблю:
– Наручники! Преступник!
Копетэбль, воспрянув от сна,
– Что, ехидна? Что, ящерица?
– торжествующим голосом проревел Ник Кенворти, глядя в лицо побледневшему и взбешенному Бобу Друку.
– Думаешь, от знаменитого сыщика Кенворти можно удрать? Погоди же! Вести его, вслед за мной в Скотланд-Ярд!
Потом Ник Кенворти подошел к плакату, сорвал его со стены, сунул себе в карман и проговорил фразу, ставшую впоследствии исторической:
– Сыщик Кенворти одним ударом уничтожает трех зайцев!
(Загадка для детей первой и второй ступени: где третий заяц?)
31. НА ВЕЛИКОМ КАРАВАННОМ ПУТИ В БАГДАД
До городка Мескене караван Гонореску добрался как будто благополучно. Не было никаких признаков бунта со стороны связанных молодых особ и никаких жестов возмущения со стороны миссионера. На тайном совещании со своим секретарем и евнухом румынский князь решил оставить все, как оно есть, покуда караван доберется до сказочного города Багдада.
– Там мы! найдем опору у американцев и сможем избавиться от проклятой венки,-мрачно решил Гонореску, - а до тех пор делайте вид, что уступили. Не сердите английского попа. Берегите кожу и полноту девиц, чтоб они не… покрылись пятнами от крику. А самое главное- надо остерегаться привлечь внимание курдов и бедуинов.
Что правда - то правда. Последнее замечание было, как нельзя более кстати. Вот уже три года бедуины, курды и дикое арабское племя анзах разбойничали на всем пути от Алеппо до Кербелы и Багдада.
Весь мужской состав нашего каравана был спешно вооружен в Мескене. Провизия закуплена и навьючена. И поздней ночью, не привлекая ничьего внимании, Апопокас нанял целую флотилию арабских плотов, «келлех», на которых надо было плыть вниз по течению мелководного Ефрата.
Не успело рассвести, как верблюды с палатками осторожно переведены на плоты. Арабы гребцы, численностью почти не уступающие погонщикам, сели на корточки, укрепляя мешки, наполненные воздухом. Только При помощи этих мешков, своеобразных аэростатов арабского флота, и держались неуклюжие келлехи на насохшей от времени, и небрежности потомков великой библейской реке.
– Ну, хвала всем чертям мира, что мы наконец отплыли!
– пробормотал Апопокас, глядя на удаляющиеся огни Мескене и розовую полоску зари.
– Пусть-ка теперь попробует английская шельма сунуть нос в наши палатки…
Какая-то шельма положила в эту минуту руку на жирное плечо евнуха и сунула свой нос прямехонько ему в ухо.
– Иды завы
– проговорил гнусавый арабский голос.
– Завы каптана или пылом на самые дны.
… Апопокас вздрогнул и отшвырнул от себя дерзкую руку.
– Прочь, собака!
– крикнул он бабьим голосом.
– Как смеешь ты дотрагиваться до европейца, повелителя вселенной!.. Ой, что это такое? Откуда вы? Что вам нужно?
За спиной араба стояло еще двадцать молчаливых силуэтов в плащах из верблюжьей шерсти и чалмах.
– Завы каптан!
– угрожающе гикнул араб.
Апопокас, трясясь от страха, полез в княжескую палатку, и через минуту перед арабами предстало искаженное от бешенства лицо его румынского сиятельства.
– Как смеете, псы..
– заорал было он, выхватывая револьвер, но в ту же секунду железные пальцы впились в его руку, обезоружили ее, и князь несколько раз встряхнут, как мешок с песком. Арабы обступили их тесным кольцом. Десятки пар глаз, бездонно-глубоких, устремились на побелевшие лица румын.
– В Бассора караван ходыл двадцать курушей день, - проговорил первый араб, спокойным голосом.
– Араб бижал, араб сох, араб мой, араб защищал, араб день работал, ночь работал, ты давал восемь курушей. Не годытся арабу.
Апопокас и князь переглянулись. Надо было вызвать с другой барки двадцать собственных слуг, везомых от самого Бухареста и воспитанных на остатках княжеских блюд. Евнух незаметно вынул свисток, и резкий свист прозвучал в воздухе.
– Зря это, - по румынски отозвалась темная фигура, подходя ближе. И Гонореску увидел своего собственного камердинера Цицирку.
– Зря это, ваше сиятельство. Мы, кроме того… - Цицирку крепко откашлялся, - выбрали, между прочим, комитет служащих. Уж простите, ваше сиятельство, но как я буду делегат, должен прямо сказать, что мы их поддерживаем.
Неизвестно, что сделалось бы с фамильной гордостью князя, если бы в эту минуту не выступил его секретарь. Он подмигнул Апопокасу, и взволнованное сиятельство было под ручки уведено в палатку.
Экономические требования слуг и погонщиков выслушаны. Двенадцать дополнительных курушей в день обещаны и по новой абайе - тоже. Но когда обещания пришлось скрепить собственной подписью на бумаге, даже секретарь позеленел от злобы.
– Успокойтесь, ваше сиятельство, - шептал он своему патрону, - как только арабы, удалились и плоты медленно двинулись дальше, - потерпите до Багдада, не показывайте виду. Дайте мне только добраться до американцев!
Точь в точь таким же шёпотом, только несравненно более симпатичным, и из самого симпатичного ротика - в мире, успокаивала на другой барке Минни Гербель встревоженного отца Арениуса.
– Вы видите, батя, нашу тактику. Чего вы волнуетесь? Работа идет, как по маслу.
– Хороша работа, дитя мое, - волновался миссионер.
– Раз уж вы приобрели власть над человеческими душами, не проще ли связать наших мучителей и бежать отсюда всем вместе! Несчастные женщины спаслись бы от позорной участи, вы, дорогое дитя, и маленькая Эллида сохранили бы свою невинность, арабы вернулись бы по домам…