Месс-менд. Роман
Шрифт:
17. РАЗЛИЧНЫЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ДУШУ ДЯДИ ГНЕЙСА
– Маленький номер пятый прихварывает, доктор. Ему надо профильтровать раствор.
С этими словами дюжий слуга вступил в святилище дяди Гнейса - его химическую лабораторию, где тот засел с утра, как безумный, в стеклянной маске и резиновых перчатках, возясь над сине-серыми осколками.
– Что такое?
– Я говорю, наш маленький плох, доктор, очень плох. Сколько я понимаю, у него грыжа.
Сердце дяди Гнейса не устояло. Он прикрутил лампочки, прикрыл баночки, открыл вентилятор и побежал в соседнюю комнату. Здесь было тепло и влажно.
Но дети доктора воспитывались без баловства, на искусственном питании. Они сидели в красивых банках и весело поглядывали сквозь стекло синими, красными, розовыми, желтыми личиками, покорно кушая раствор и отлеживая себе бочок, покуда их не переворачивали.
Номер пятый был самый маленький. Дядя Гнейс нежно сунул руку в его мокрую кроватку и вынул великолепный бледно-розовый кристалл, по животику которого тянулась выемка, испортившая ему фигуру.
– Гм, малыш, ты перепитался!
– недовольно проворчал Гнейс.
– Обжорство, Зильке, никому не идет на пользу. Перемените ему пеленки да уберите снизу новый кристаллик.
Зильке выслушал распоряжение доктора насупившись. Его с утра терзало любопытство. Перед глазами его стояли сине-серые камешки, над которыми патрон забыл завтрак, обед и прогулку. Но тот как ни в чем не бывало снова повернулся к лаборатории. Зильке судорожно крякнул. Патрон поглядел на него.
– Я… я крошусь, доктор, от любопытства, - пробормотал он сердито, - вы чересчур напластываете меня. Ни одна порода не выдержит такого давления.
Дядя Гнейс растерянно улыбнулся. Он поднял пальчик в знак терпения и молчания. И, уже исчезая за дверью, облегчил малость геологическое состояние своего слуги, дав его пластам залегания самый неожиданный уклон:
– Зильке!
– крикнул он странным голосом.
– Это кристальчики, не правда ли? Ну так не пройдет и месяца, как мы с вами… гм, гм… сделаем из них кристалломальчиков и кристаллодевочек, без всякого вреда для гексагональной системы.
С этими таинственными словами он погрузился в недра лаборатории, где снова забулькало, зашипело и потекло во всех трубочках, банках и ретортах. Желтый и зеленый глаза доктора светились острым блеском, когда он наконец оторвался от работы, глядя на темно-красную жидкость, стекавшую в хрустальную чашу под герметическим колпаком. Она приводила его в волшебное оцепенение. Он стиснул пальчики в резиновых перчатках, чтоб они не вздумали младенчески захлопать в ладоши. Именно в таком виде застал его Леопольд Дубиндус, пришедший за своей справкой.
– Вы хотите, дорогой херр, узнать анализ этой руды?
– тихо спросил дядя Гнейс, вперяя в него звездочки морщин.
Дубиндус тревожно заерзал на стуле.
– Если это по части теории, - откашлялся он, - по части …кха… теории, то в нашем деле, уважаемый доктор, она не стоит даже той бабы, что снится нам во сне. Осмелюсь просить вас закрепить на бумаге, в двух-трех словах, злокачественность этих осколков с практической точки зрения.
– Злокачественность?
– Странная улыбка прошла по лицу доктора - Вы твердо уверены, что вам нужна именно злокачественность вот этих камешков, - он поднял руку с сине-серым осколком, - неизвестно откуда к вам попавших?
– Они попали под мой автомобиль из кармана злоумышленника, - сухо отрезал Дубиндус, - для нас, сударь, всякое вещество интересно не больше, как доказательство.
– В самом деле, - протянул доктор Гнейс, беря со стола
– Ну, хорошо. Я дам вам именно то, что вы желаете.
С этими словами он набросал на бумагу тончайшее кружево самого причудливого почерка в мире и протянул ее Дубиндусу.
«Могу засвидетельствовать, что представленные мне осколки - сине-серого цвета, твердой консистенции, неправильного октаэдра, будучи положены под шину автомобиля, могут вызвать повреждение этой последней.
Доктор Гнейс».
– Вот-вот!
– обрадовался Дубиндус самым искренним образом.
– Правосудие вам признательно. Прощайте!
Он схватил со стола осколки, спрятал бумагу в портфель и, не теряя времени, выбежал из комнаты, столкнувшись в дверях с дюжим слугой доктора, спешившим к своему хозяину с неменьшей скоростью.
– Ну!
– проворчал Зильке, поддерживая свой нос.
– Для палеозойского периода это слишком молодо. Не по возрасту! Сударь, к вам пожаловала какая-то слюдяная палка без всякого промышленного значения, сильно выветрившаяся, я бы даже сказал, склонная стать асбестом, если б это не противоречило науке.
В подтверждение его слов в комнату вошел маститый старец. Белоснежная бахрома волос и бороды украшала его голову. Стекловидные глазки смотрели сквозь стекла пенсне. Стекловидный нос раздваивался к середине и растраивался к самому концу, напоминая удачный водосток, прорубленный в глине. Он был безукоризненно одет и держал себя с достоинством. Это был министр Шперлинг, друг и единомышленник убитого Пфеффера.
– Вы меня узнали!
– ласково произнес он, мановением руки отклоняя всякие почести.
– Я совершал свой обычный тур в Тироле, тем более что, как известно всему немецкому народу, наступает день моего рождения… Небольшое торжество, которому не следует, совсем не следует придавать национального характера!
С этой маленькой скромной речью (ибо скромность была отличительным признаком великого Шперлинга) он уселся против Гнейса, положил ноги на стоявшую внизу скамеечку и приготовился продолжать.
Доктор Гнейс был раздосадован. Он знал о своем посетителе ровно столько, сколько сообщил Зильке.
– Но вдруг, когда я завтракал в деревушке Нёслах, - я завтракаю просто: яичко, две-три тартинки, ломоть ветчины, блюдце с вареньем, чашка кофе и два-три яблока - это все. Иногда, знаете ли, этим приходится довольствоваться до обеда, - он весело и добродушно засмеялся, - мы служим, как и все другие!
– Но позвольте!
– возмущенно перебил его доктор.
– Нет, нет, - министр ласково поднял руку, - не говорите мне о моем здоровье! Когда речь идет о пользе отечества и… - министр поперхнулся, - рабочего класса, Шперлинг забывает о своем здоровье. Я привык почти никогда не думать о себе. Воспитание моей покойной матушки и чтение Маркса сделали из меня человека, просто органически неспособного останавливать мысль на своей особе. На эту тему в моем дневнике… - Тут министр вынул из кармана записную книжку, - В моем дневнике есть прелюбопытные мысли… Позвольте, я вам… «Я родился в тот год, когда…» нет, это не то… «моя жена сообщила, что на этот раз мои воротнички»… опять не то… «я тихо улыбнулся»… - не то, не то… - кажется, на сто двенадцатой странице…