Месс-менд. Роман
Шрифт:
Зеленые нимфы оглядывали его, то и дело хихикая себе в ручки.
– Мадам, - сказал Дурке, подходя к конторке, но не выпуская из поля зрения книжного магазина, - дайте мне комнату с окном на улицу, точь-в-точь как эта самая.
– Хи-хи-хи!
– залилась приятная дама.
– Хи-хи-хи!
– ответил ей весь цветник, скрыв покрасневшие лица в зеленых складках фартуков, отчего они удивительно напомнили разрезанные арбузы.
– Я нанимаю у вас комнату!
– сердито повторил Дурке, придвигаясь к конторке.
– Но, дорогой господин и, смею
– вспыхнув, произнесла дама.
– Ведь это же христианская гостиница для одиноких женщин. Разве вы не видели вывеску?
Дурке хотел было чертыхнуться, но вовремя удержался. Взглянув в симпатичные глазки дамы, он нашел, что они, право же, были недурны собой.
– Я полицейский агент и должен караулить преступника, скрывшегося в магазине, что напротив, - произнес он самым нежным голосом.
– Правосудие, дамочка, стоит выше предрассудка! Вы можете положить полицейского агента прямо к себе в постельку, если этого требует правосудие, и, смею вас уверить, красавица, оно не повредит вам ни на волосок.
Прелестная хозяйка залилась краской, что сделало ее еще соблазнительней. Она беспомощно поглядела на свою помощницу.
– Вот мои документы, - продолжал Дурке, выкладывая на конторку полицейский билет.
– Не думал я, сударыня, что наши лютеранки хуже католичек. Коли я пойду с моим чином и званием в католический монастырь, они меня впустят во всякое время дня и ночи.
– Если правосудие требует, - шепнула хозяйка расслабленным голосом, - чтоб мы приняли в свои недра мужчину, то пусть Октавия Фрунк проведет уважаемого господина в мою комнату.
– Моя не в пример удобней!
– взволнованно вмешалась худая помощница.
– Из моей, фрейлейн Тропик, видно каждое окошечко парфюмерного магазина.
– Но ему нужен книжный магазин, а не парфюмерный!
– настаивала хозяйка.
– Из моей комнаты можно прочитать псалом над молящимся дитятей буква в букву. И так как, дорогой господин, вы представили документ, я не имею права взять с вас за содержание… Нет, нет, ни слова!
Октавия Фрунк с сердцем подхватила агента под руку, чтоб провести его в комнату своей хозяйки.
– Еще одно!
– повернулся Дурке.
– Вы, душечка, сидите тут перед самым окном. Следите, пока я дойду до комнаты, не выйдет ли из магазина кособокая фигура в чепце и женской юбке… О, не волнуйтесь, это и есть переодетый преступник! Чуть что, мамочка, забейте тревогу.
С этой ласковой речью Дурке последовал вслед за нервной Октавией Фрунк, страдавшей затяжными сердцебиениями, по причине которых она вынуждена была то и дело падать на руки своего спутника.
22. УСПЕХИ СЫСКА
Попросив одновременно горчицу, сою, зубочистку, плевательницу, полотенце, бинокль и ряд разнообразнейших предметов домашнего обихода, Дурке на минуту добился одиночества, вздохнул широкой грудью, извлек свой счет и написал:
Счет
За комнату с пружинным матрацем в отеле святой Кунигунды против магазина,
За пользование биноклем для слежки - 1 марка посуточно.
За полный пансион - 12 марок посуточно.
После этого он вынул заметно полегчавший кошелек, отсчитал сколько нужно, подбросил на ладошке и отправил себе во внутренний карман.
Не успел он произвести означенную репарацию, как в комнату вбежали Оливия с соей, Олимпия с горчицей, Октавия с зубочисткой и остальные девицы, каждая с каким-нибудь предметом в отдельности, вплоть до хозяйки, фрейлейн Кунигунды Тропик, принесшей бинокль. Они разместили все это на столе перед Дурке, уже обильно уставленном пудингами, печеными яблоками и вареным картофелем, и добродетельно разместились вокруг него, чтоб оказывать правосудию помощь.
Каждая из них во все глаза глядела в окно. При появлении чего-либо, хотя отдаленно напоминающего преступника, как, например, стриженой собаки аптекаря, подметальщика или почтальона, все двадцать девиц пронзительно вскрикивали и падали в обморок друг на дружку, делая таким образом пространство, окружавшее полицейского агента, в силу теории относительности, все более и более относительным. Они отнесли бы его и совершенно в сторону, если б действия их были согласованы и не страдали внутренними противоречиями. Как бы то ни было, внимание их было столь сильно поглощено преступником, что ни одна не заметила руки полицейского агента, поочередно облегавшей их талии.
– Ах, - вздохнула Кунигунда, - ах, дорогой господин! Вы не должны были пускать его в книжный магазин. Он оттуда не выйдет раньше, как через неделю.
– Может быть, он даже нанялся в магазин приказчиком, - подала голос Октавия, - Каково-то нам будет не спать все ночи напролет, чтоб не упустить его, когда стемнеет!
– Я буду варить кофе, - вмешалась Кунигунда, - и, наконец, мы можем сторожить по очереди.
– Вам необходим покой, - сладко протянула Октавия Фрунк.
– Как христианка, я не могу допустить, чтоб вы, умаявшись за целый божий день, еще отказались от ночного сна. Не могу и не могу!
– Но, душенька моя, ведь я тоже христианка!
– нежно настаивала фрейлейн Тропик.
– Почему это вы хотите, чтоб моя совесть была спокойна, когда вы бодрствуете? Да я глаз не сомкну!
– Позвольте, дорогая фрейлейн Тропик…
– Нет, уж разрешите мне, любезная Октавия Фрунк…
– Ни за что, ни за что!
– И я ни за что!
– Фрейлейн!
– Октавия!
Здесь две нервные женщины внезапно так судорожно наклонились друг к другу, что зыбкое равновесие стула, на котором сидел полицейский агент, не выдержало, и Дурке полетел на пол, сопровождаемый пронзительными воплями двадцати девиц. Кунигунда и Октавия свалились рядом с ним, одна по правую, другая по левую руку, и в ту же минуту зоркие глаза Октавии увидели недопустимую, неслыханную вещь - полицейский агент чмокнул ее хозяйку сперва в одну щеку, а потом в другую. Она не могла этого вынести.