Мессия

Мережковский Дмитрий Сергеевич

— Где они?

— Кто?

— Тута, Мерира.

— А тебе зачем?

— Никому их не отдам, задушу своими руками!

Иагу был убийца Руру: взлез тогда на дерево и подглядел в окно, подслушал все, что говорилось и делалось у заговорщиков. Он и донес на них.

— Молодец, Иагу! — сказал Маху, положив руку на голову его. — Ростом с ноготок, а сердце львиное. Только вот что, друг мой: если хочешь спасти царя, пальцем их не тронь, слышишь?

— Слышу, — ответил Иагу, скрежеща зубами.

— Скорей,

скорей! — заторопилась Дио.

— Не бойся, успеем, — проговорил Маху спокойно. — Ты ступай к царю, а я подожду здесь. Закричишь — выбежим.

Дио вернулась в палату к гостям. Ни Туты, ни Айи там уже не было. Царь, стоя у жертвенника, шептал про себя молитву. Дио стала за ним против Мериры.

Немного поодаль от жертвенника стоял поставец с хлебами, плодами и винами. Мерира подошел к нему и начал готовить чашу с вином для возлияния.

Потом вернулся к жертвеннику, держа чашу в руках. Дио заметила на правой руке его перстень с карбункулом; раньше его не было.

Глаза их встретились. «Кто же выпьет чашу?» — прочел он в ее глазах вопрос. «А вот увидишь, кто», — прочла она ответ в его глазах.

Он подошел к царю и сказал:

— ЦарьУаэнра, Сын-Солнца-Единственный, свет от света, дух от духа, плоть от плоти солнечной, чашу жизни прими, испей чашу бессмертья, побеждающий смерть!

Подал чашу царю. Но, прежде чем тот успел ее взять, Дио вырвала ее из рук Мериры и кинула на пол.

— Что ты делаешь? — воскликнул царь.

— Вылила яд, государь. Он хотел тебя отравить, — ответила Дио и закричала: — Маху! Маху!

Дверь распахнулась, и в палату вбежали хеттеянки под предводительством Маху. Одни окружили царя, другие заняли сени и стали на страже у дверей; большая же часть их пробежала в соседнюю палату. Там начался бой с отрядом мадиамских наемников.

— Бунт! Спасайте царя! — кричали сановники и метались по комнате, ища выхода, чтобы бежать.

Вдруг загрохотали удары в ту дверь, откуда выбежали хеттеянки. Обе половинки дверей затрещали, закачались на петлях; их рубили топорами изнутри. Никто не ожидал нападения с тылу. Хеттеянки едва успели кинуться к дверям. Здесь начался новый бой.

Засвистели стрелы и копья. Одно копье ударило в винный поставец. Он упал, звеня разбитой посудой. Опрокинулся свещник — пылающий куст, и на полу вспыхнули циновки.

— Горим! горим! — кричали сановники, но ничего не делали, чтобы потушить пожар.

Девочка нубиянка схватила ковер и накинула его на пламя, так что оно сразу потухло.

Стрела пронзила благовонную шишку на голове Тэйи и сорвала с нее парик, обнажив лысое темя. Но старуха сидела невозмутимо, даже рукавичек не сняла, как будто для нее и бунт входил в придворный чин.

Мируит, раненная копьем в живот, лежала на полу, в луже крови, царапала пол ногтями и скалила зубы, точно смеялась, а узкие,

детские бедра ее двигались все тише и тише, как будто кончая давешнюю пляску любви.

Может быть, хеттеянки не выдержали бы натиска мадиамитян, если бы в последнюю минуту перед бунтом половина их не изменила заговорщикам.

Шум боя начал затихать. Бунтовщики отступали. Жены победили мужей. Все произошло так внезапно, что гости не успели опомниться.

Вдруг в палату вошел легко раненный в левую руку Рамоз, волоча за собой Туту. Бросил его к ногам царя и закричал:

— Вот, государь, главный злодей: для него и этот старался, — указал он на Мериру и обернулся к Туте: — Признавайся, подлец, или убью, как собаку!

Занес над ним нож. Царь схватил его за руку:

— Брось нож!

Но тот, не выпуская ножа и весь трясясь от злобы, проворчал:

— Опять простишь?

— Прощу или нет, воля моя, а ты брось нож!

Силой отнял у него нож и отбросил.

— Горе! Кто сам себя губит, того и Бог не спасет, — продолжал ворчать старик и тяжело опустился в кресло, ослабев от раны. Тута валялся в ногах царя.

— Правду он говорит? — спросил его царь.

— Не я, не я, государь, видит Бог, не я… — пролепетал Тута, указывая пальцем на Мериру.

Тот стоял поодаль, не двигаясь, с таким безучастным лицом, как будто ничего не видел и не слышал. Кто-то скрутил ему веревкой руки за спину.

Царь подошел к нему и спросил:

— Ты хотел меня убить, Мерира?

— Хотел.

— За что?

— За то, что ты готовишь путь Сыну погибели.

— Разве мы не вместе готовили?

— Нет, не вместе.

— Зачем же ты мне лгал?

— Чтобы дело твое уничтожить.

— А на Него за что восстал?

— Можно мне тебя об одном просить, государь?

— Проси.

— Не спрашивай меня ни о чем и казни скорей.

— Нет, Мерира, я тебя не казню.

— Простишь, как Туту? — молвил Мерира и усмехнулся, как будто брезгливо поморщился. Говорил, опустив глаза; вдруг поднял их, заглянул прямо в глаза царю и сказал:

— Делай, что знаешь, но помни, Уаэнра, если не ты меня, то я тебя…

Не кончил, но царь понял: «Я тебя убью».

Положил ему руки на плечи, тоже заглянул прямо в глаза его и проговорил с тихой улыбкой:

— Помни и ты, Мерира: что бы ни случилось, я тебя люблю!

V

Царь узнал позже всех, что царевна Макитатона беременна. Она сама призналась ему в этом, но не сказала, от кого, и так умоляла не расспрашивать, что он пожалел ее, успокоил:

— Не хочешь говорить, не надо; скажешь, когда захочешь.

Обвинял себя во всем: «Если б я любил ее больше, этого бы не было!» Был несправедлив к себе: всех дочерей любил, а Маки больше всех.