Мессия
Шрифт:
Выполз из воды на лестницу и растянулся у ног жрицы. Сидя на корточках, она кормила его мясом и медовыми лепешками, принесенными Зенрой, бесстрашно всовывая в разинутую пасть зверя левую руку; от кисти правой оставался только обрубок: ее отгрыз крокодил, когда она была еще девочкой.
— Лучше бы он тогда всю меня съел, — говорила старушка, — не видали бы глаза мои того, что нынче творится…
Не договаривала: «При царе-богоотступнике».
Быть пожранным священным крокодилом почиталось блаженным концом: ни умащать, ни хоронить
С материнской нежностью гладила старушка зверя по жестким черепьям спины и называла «Собенькой», «дитяткой», «батюшкой». И чудно было видеть, как свиные глазки чудовища светились ответной лаской.
— Ну что, как тебе понравилась наша крокодилья матушка? — спросил Пентаур Дио, улыбаясь, когда они вышли из притвора, оставив в нем Зенру и отправив носилки вперед.
— Очень понравилась, — ответила Дио, тоже улыбаясь.
— Смеешься?
— Нет. Ваша Мут и наша Ма — одна Небесная Матерь, благословляющая всю земную тварь.
— А как же ты?.. — начал он и не кончил. Но она поняла: «Как же ты убила бога Зверя?»
— По нашей тайной мудрости, — заговорил он, спеша, чтобы скрыть ее и свое смущение, — ближе человека к Богу зверь, ближе зверя злак, ближе злака персть, Мать Земля; и глыба раскаленной персти — солнце, сердце мира — Бог.
— А он этого не знает? — спросила Дио.
— Не знает, — ответил Пентаур, поняв, что она говорит о царе Ахенатоне. — Если бы знал, не ругался бы над Матерью…
«А может быть, и я, вечная дева, не-мать, тоже чего-то не знаю», — подумала Дио.
Шли от святилища Мут к храму Амона по священной дороге Овнов, исполинских, изваянных из черного гранита, уставленных в ряд по обеим сторонам дороги. У каждого на темени, между завитыми книзу рогами, был солнечный диск Амона-Ра, а между поджатыми передними ногами — маленькая, точно детская, мумийка покойного царя Аменхотепа, отца Ахенатонова: бог-зверь обнимал умершего, как будто нес его в вечную жизнь.
Все они, казалось Дио, смотрели на нее так, как будто хотели сказать: «Богоубийца».
Подошли к пилону — огромным, отдельно от храма стоящим вратам, подобью усеченной пирамиды, с радужно-пернатым шаром солнца на челе и высокими для флагов мачтами. По обеим сторонам пилона два гранитных великана, совершенно одинаковых, изображали царя Тутмоза Третьего, Ахенатонова прапрадеда, первого всемирного завоевателя.
В божеских тиарах сидели они на престолах, сложа руки на коленях, в вечном покое, с вечной улыбкой на плоских губах. А над ними ветхие флаги сломанных мачт трепались жалкими отрепьями. Птицы, свившие гнезда в тиарах, громко кричали, точно смеялись, и стекал по черным ликам белыми струями птичий помет.
Пентаур прочел вслух иероглифную надпись пилона — речь бога к царю:
— «Радуйся, сын мой, почтивший меня. Я отдаю тебе землю В долготу и в широту. С радостным сердцем пройди ее всю победителем».
И ответ царя богу:
— «Я вознес Египет во главу народов,
По тому, как читал Пентаур, Дио поняла, что он сравнивает великого прадеда с ничтожным правнуком.
Пройдя через пилон и оставив налево дорогу к святилищу Хонзу, вышли на площадь. Здесь люди всякого звания, от рабов и нищих до знатных господ, стояли молча, отдельными кучками, как будто ожидали чего-то, и, когда проходила дозором городская стража, поглядывали на нее издали, угрюмо. Все было тихо, но Дио вдруг вспомнила: «Бунт!»
Кто-то подошел к Пентауру сзади, крадучись. По шерстяному, полосатому ханаанскому плащу сверх египетской белой одежды-рубахи, по рыжим, длинным, висевшим вдоль щек кудрям, рыжей козлиной бороде, оттопыренным ушам, крючковатому носу, толстым губам и слишком горячему блеску глаз Дио сразу узнала израильтянина — по-египетски, Иада — Пархатого. К слову этому так привыкли, что оно перестало быть бранным.
Пентаур что-то шепнул ему на ухо; тот молча кивнул головой, взглянул на Дио и скрылся в толпе.
— Кто это? — спросила Дио.
— Иссахар, сын Хамуила, младший жрец Амона.
— Как же Иад, Пархатый, — жрец?
— По отцу Иад, а по матери египтянин. Ихний пророк Моисей тоже был жрецом в Гелиополе.
— А отчего же не брит?
Дио знала, что все египетские жрецы бреют головы.
— Прячется от царских сыщиков, — ответил Пентаур.
— О чем ты с ним говорил?
— О твоем свидании с Птамозом.
Подошли к западным вратам Амонова храма, горевшим на солнце, как жар, листовым червонным золотом, с иероглифами из темной бронзы — тремя словами: «Амон, Великий Дух». Слово «Амон» было стерто, но в двух оставшихся была тем большая хвала Неизреченному.
Стража стояла у запертых и запечатанных врат. Тут же люди, падая ниц, целовали пыль священных плит и молились шепотом: за произнесенное громко имя Амона хватали и сажали в тюрьму.
Дио показала страженачальнику перстень с печатью Тутанкатона, и он пропустил ее с Пентауром в боковую дверцу врат.
Вошли во внутренний двор с рядами таких исполинских столпов — связанных стеблей папируса, что трудно было поверить, что это — создание человеческих рук; сам Великий Дух, казалось, взгромоздил эти вечные камни в немую хвалу себе, Неизреченному.
Со двора вступили в крытые сени, где дневной свет падал скудно из узких окон под самым потолком. На дворе было солнечно, а здесь уже сумерки, и еще огромнее казался в них дремучий лес столпов, пропахший насквозь древним ладаном, как настоящий лес смолою. Было тихо, тоже как в лесу; только где-то в вышине раздавались слабые звуки; похоже было на то, что дятлы стучат по деревьям: «стук-стук-стук» — тишина, и опять: «стук-стук-стук».
Дио подняла глаза и увидела: каменщики в люльках на длинных веревках, как паучки на паутинках, рея в вышине, у стен и столпов, стукали по ним молотками.