Мессия
Шрифт:
Золотой жук Солнца, Ра-Хепэр, катит по небу свой великий шар, так же как навозный жук по земле — свой маленький шарик. Солнце — большое сердце мира; сердце человека — малое солнце. Вот почему вкладывался в мумию, вместо вынутого сердца, солнечный жук Хепэр с иероглифною надписью — молитвой умершего на Страшном суде: «Сердце рожденья моего, сердце матери моей, сердце земное мое, не восставай на меня, не свидетельствуй против меня!»
«А мое-то, пожалуй, восстанет», — подумал Хнум, вспомнив о Юбре, и усмехнулся: «Удивительно! Нашли с чем сравнить
Вспомнил другую молитву умерших:
«Да гуляет душа моя каждый день в саду, у пруда моего; да порхает, как птица, по веткам деревьев моих; да отдыхает в тени сикоморы моей; да восходит на небо и нисходит на землю, ничем не удержана».
«А может быть, все это вздор? — подумал он, как в молодости думывал. — Умрет человек — как пузырь на воде лопнет, — ничего не останется. И хорошо бы так, а то ведь, пожалуй, и там заскучаешь?..»
Видел однажды затмение солнца: только что был ясный день, и вдруг все потемнело, посерело, точно подернулось пеплом, и заскучало, замерло, умерло. Так вот и теперь: «Это от печени, — подумал он, — а также от Юбры…»
— С этим кончить надо, — проговорил вслух. — Ступай, приведи его сюда!
— Кого, господин? — спросил Иниотеф и посмотрел на него с удивленьем.
Нибитуйя тоже подняла глаза с тревогой.
— Юбру, — ответил Хнум.
В это время Дио и Пентаур сошли с крыши летнего дома в сад: Зенра доложила госпоже своей, что Тута прислал за нею лодку.
Когда они проходили мимо беседки у большого пруда, Хнум окликнул их и сказал:
— Буду сейчас судить Юбру, раба моего. Будьте и вы судьями.
Усадил Пентаура рядом с собою, а Дио села на циновку, рядом с Нибитуйей.
Привели Юбру со связанными за спиной руками и поставили на колени перед Хнумом. Это был маленький старичок со сморщенным, темным личиком, похожим на камень или глыбу земли.
— Ну что, Юбра, долго ли будешь в яме сидеть? — спросил Хнум.
— Сколько милости твоей будет угодно, — ответил Юбра, опустив глаза, как показалось Хнуму, с тем же вызовом, с каким давеча, сидя в яме, пел песнь Атону.
— Слушай, старик, я тебя помиловал, под суд не отдал, а знаешь, какая тебе по закону казнь? Закопают живым в землю или бросят в воду с камнем на шее.
— Ну что ж, пусть за правду казнят.
— За какую правду, за какую правду? Толком говори, что тебе тогда попритчилось, за что на святых Ушебти руку поднял?
— Я уж говорил.
— Скажи еще раз, язык не отвалится.
— За душу. Чтобы душу спасти. Здесь раб, а там свободен. Помолчал и потом заговорил вдруг изменившимся голосом:
— Там беззаконные перестают буйствовать, и там отдыхают истощившиеся в силах: узники вместе покоятся и не слышат голоса тюремщика; там малый и великий равны и раб свободен от господина своего!
Опять помолчал и спросил:
— Притчу о бедном и богатом знаешь?
— Какую притчу?
— Хочешь
— Говори.
— Жили на свете два человека, бедный и богатый. Богатый роскошествовал, а бедный мучился. И умерли оба, и похоронили богатого с почестью, а бедного бросили, как мертвого пса. И предстали оба на суд Озириса. Взвешены были дела богатого, и вот, злых дел его больше, чем добрых. И положили его под дверь, так что дверной крюк вошел ему в глаз и вертелся в нем, когда дверь открывалась и закрывалась. Взвешены были и дела бедного, и вот, добрых дел его больше, чем злых. И облекли его в ризу из белого льна и посадили за вечерю, одесную бога.
— Так-так-так. О ком же притча? О тебе и обо мне, что ли?
— Нет, обо всех. Видел я всякие угнетения, какие совершаются под солнцем, и вот, слезы угнетенных, а утешителя нет; и сила в руке угнетающего, а заступника нет. Сталкивают бедных с дороги, принуждают скрываться всех страдальцев земли; отторгают от сосцов сироту и с нищего берут залог. Из города стоны людей слышны, и вопиет душа убиваемых…
Вдруг поднял глаза к небу, и лицо его точно светом озарилось.
— Благословен Грядущий во имя Господне! Он сойдет, как дождь на скошенный луг и как роса на землю безводную; души убогих спасет и смирит притеснителей. И поклонятся Ему все народы, и будут служить Ему. Вот Он идет!
Хнум слушал со скукой; скука была та же, тот же темный свет в глазах, как при затмении солнца. И это все от Юбры. Позвал его на суд, а вот, как будто не он, господин, судит раба своего, а тот — его.
— Кто идет? Кто идет? — закричал он с внезапною злобою. Юбра ответил не сразу. Глянул на него исподлобья, как будто опять с насмешливым вызовом.
— Второй Озирис, — произнес, наконец, тихо.
— Что ты мелешь, дурак? Один Озирис, второго не будет.
— Нет, будет!
— Это он от Иадов — Пархатых — наслушался об ихнем Мессии, — заметил Иниотеф с презрительной усмешкой.
Юбра молча покосился и потом проговорил еще тише:
— Сына не было; Сын будет!
— Что-о? Сына не было? Ах ты окаянный! Так вот ты на кого руку поднял? — закричал в бешенстве Хнум.
«Печень в голову кидается», — говаривал лечивший его врач о таких внезапных припадках бешенства.
Весь побагровел, тяжело поднялся с кресла, подошел к Юбре, схватил его за плечо и потряс так, что он зашатался, как былинка.
— Вижу, вижу тебя насквозь, бунтовщик! Только смотри у меня, я шутить не люблю…
— Ухо раба на спине его: растянуть бы да выпороть, живо бы дурь соскочила, — поджигал Иниотеф.
Юбра молчал.
— У-у, змея подколодная, вишь, молчит, пришипился! — продолжал Хнум и, вдруг наклонившись еще ниже, заглянул ему в лицо: — Что я тебе сделал? Что я тебе сделал? За что ты на меня злобствуешь?
Если бы Юбра ответил прямо: «За то, что Маиту отнял», — может быть, гнев Хнума погас бы сразу: сердце восстало бы на него и обличило бы, как на Страшном суде. Но Юбра ответил лукаво: