Мессия
Шрифт:
– Отец... Кое-что случилось.
Должно быть, на лице Реда явно читается боль, потому что он видит, как испуганно поднимаются дугой кустистые отцовские брови.
– Что? Что случилось?
– Мама дома?
– Да. Да, конечно, дома. Что случилось, Ред?
– Лучше я расскажу вам обоим.
– В чем дело? Ты в порядке? Что-то случилось с Эриком?
– Отец. Пожалуйста.
Ред едет по гравию, прямо к парковочной площадке перед большим окном. Отец пропускает его первым, потом, задним ходом, ставит машину рядом.
Мать Реда занимается глажкой перед телевизором на кухне. При виде сына она с негромким восклицанием выходит из-за гладильной доски, чтобы обнять его.
– Маргарет, – предупреждает ее муж, – у Реда плохие новости.
Она останавливается в нескольких футах от них, переводя неуверенный взгляд с одного на другого.
– Что? Что случилось?
Ред выдвигает стул из-за кухонного стола.
– Присядь, мама. Ты тоже, отец.
Они послушно садятся, как собаки, ожидающие еды.
Ред не знает, что сказать, поэтому начинает с самого начала. Он стоит совершенно неподвижно, с застывшим взглядом, шевелятся только его губы. Руки он засунул в карманы брюк и даже не переминается с ноги на ногу.
Реду требуется двадцать минут, чтобы пересказать эту историю во всех подробностях. Единственное, о чем он умалчивает и о чем не расскажет никому, никогда, – это о данном им Эрику обещании. Все остальное излагается в деталях: признание Эрика, "Мессия", его явка в полицию, арест, обвинение. Может, было бы лучше что-то скрыть, но Ред не знает, что именно, и поэтому не утаивает ничего.
На протяжении всего своего монолога Ред смотрит на родителей. Он видит, как рука матери поднимается к сердцу и остается там, как будто ее прикосновение – единственное, что поддерживает его биение. Видит, как отец медленно качает головой из стороны в сторону, еле слышно бормоча: "Боже мой, Боже мой". Слезы катятся из-под век матери и сбегают по лицу, пока она не слизывает их с губ. Порядочные люди, обычные люди, ничем не заслужившие того, чтобы их жизнь так безжалостно и внезапно оказалась разбитой вдребезги.
Ред заканчивает, и наступает тишина. Гробовая тишина, затянувшаяся на эпохи, отмеряемые секундной стрелкой настенных часов.
– В чем мы ошиблись? – спрашивает мать скорее себя, чем кого-то еще.
– Мама...
– Это уже не важно, – говорит отец, пытаясь придать голосу уверенность. – Вопрос не в том, в чем мы ошиблись, а в том, что мы можем сделать теперь.
– Мы ничего не можем, отец.
– Ничего? Должно быть что-то. Мы ведь, наверное, можем увидеть Эрика?
– Я не знаю. Надо будет выяснить в полиции.
– Но он наш сын, – всхлипывает Маргарет. – Мы должны его увидеть. Это наше право встретиться с ним. Разве нет?
– Мама...
Ред кладет ладонь на ее руку.
Царапанье ножки стула о линолеум – отец встает.
– Нужно позвонить в банк. Сказать им, что я не могу приехать.
– Роберт! О
Ред сжимает руку матери.
– Пусть звонит, мама. Отец прав. Он должен сперва разобраться с этими делами.
"Пока еще не в полной мере осознал, что на него свалилось, и способен с чем-то там разбираться", – думает Ред, но вслух, разумеется, этого не говорит.
Они смотрят, как Роберт, держась неестественно прямо, выходит из кухни. Потом, когда он берет трубку, из-за угла слышится его голос.
– Майкл? Это Роберт Меткаф... Хорошо, спасибо. А ты? Прекрасно, прекрасно... Послушай, тут кое-что случилось... Нет, действительно... Боюсь, что я не смогу подъехать... Кое-что очень серьезное... Можем мы перенести встречу? Да, это подходит. Спасибо... До свидания.
Роберт возвращается в кухню. Он тяжело опускается на стул и потирает рукой глаза, словно короткий телефонный разговор довел его до полного изнеможения.
Родители смотрят на Реда.
– Что нам делать, Ред? – спрашивает отец. Это не просьба о совете. Это мольба о помощи.
Потрясение лишило родителей способности принимать решения. Они поменялись местами – теперь Ред должен заботиться о них, как они заботились о нем, когда он был ребенком. Ред и Эрик, оба, каждый по-своему, привели в действие силы, разрушающие уютный мирок Роберта и Маргарет Меткаф, подобно урагану. Вышло так, что только старший сын способен помочь родителям справиться с тем, что натворил младший. Ред осознает их беспомощность и понимает, что не должен их подвести.
– Мы уедем отсюда, прямо сейчас, и поедем обратно в Кембридж. Вы остановитесь в гостинице под вымышленными именами и...
Его прерывает отец.
– Ред, я должен банку тысячи фунтов. Дом уже перезаложен, и мне осталось вот столько, – большим и средним пальцем он показывает крохотное, в миллиметр, расстояние, – до банкротства. Где мы возьмем деньги на гостиницу?
Теперь, когда ужас случившегося начинает пронимать его по-настоящему, отец лишается обычного оптимизма.
– Папа, у нас нет выхода. С минуты на минуту об Эрике прознают репортеры, и тогда они немедленно нагрянут сюда. К ленчу окрестности нашего дома будут похожи на Пикадилли в полдень. Вы и высморкаться не сможете без того, чтобы этот факт не попал в газеты. Вам нужно уехать. Немедленно.
– Я не допущу, чтобы какие-то чертовы... репортеришки толклись в нашем доме. Я остаюсь здесь. Я не поеду ни в какую гостиницу.
Эта попытка проявить характер столь же трогательна, сколь и бесплодна. Ред кладет руку на плечо отца.
– Нам не обязательно останавливаться в дорогой гостинице. Полно дешевых заведений, вполне приличных. Остановитесь с мамой в одном из таких, а потом мы выясним, как можно повидать Эрика. Но здесь вам оставаться нельзя. Присмотреть за домом мы попросим полицию.