Мессия
Шрифт:
– Не знаю. Наверное, духу не хватило.
– Думал, что если попытаешься игнорировать это, оно само пропадет, как не бывало?
– Да. Да. Пожалуй, что так.
Ред отпивает маленький глоток виски и пытается размышлять. Как со всем этим быть? Примириться со случившимся? Конечно, Эрику сейчас нелегко, совсем нелегко, но ведь он убил человека, и от этого никуда не денешься.
– Эрик, тебе необходимо об этом рассказать.
– Я уже рассказал. Тебе.
– Нет. Кому-нибудь официальному. Кому-то вроде полиции.
– Нет. Определенно нет.
– Почему
– Знаю. Но то было вчера. К тому же я так и не решился и теперь рад, что не сделал этого. Ты можешь не поверить, Ред, но то, что я выстрадал за последнюю неделю, уже достаточное наказание. И я не хочу пережить это снова, ни за что, никогда!
Эрик умолкает, пытаясь в чем-то себя убедить.
Ред выжидает.
– Со временем все утрясется, – говорит Эрик. – Все придет в норму.
Придет в норму. Может быть. Но не для семьи Шарлотты Логан.
Ред встает.
– Куда ты собрался? – встревоженно спрашивает Эрик.
– Пойду...
– Куда? Ты ведь не собираешься кому-то рассказывать, правда?
Ред устало смотрит на брата, избегая ответа.
– Эрик, я утомился. Хочу лечь спать.
– Но ты ведь не выдашь меня. Ты не можешь.
– Почему?
– Потому что у меня будут неприятности. И это мягко сказано.
– Эрик...
– Обещай мне, что никому не скажешь. Обещай.
Ред вздыхает.
– Я обещаю.
Эрик крепко обнимает его, и Ред чувствует неловкость. Он лишь слегка прикасается руками к брату и отстраняется, хотя старается, чтобы это не выглядело слишком нарочито.
Эрик подходит к стоящему в углу проигрывателю. Ред направляется к двери.
– Я ухожу, Эрик.
– Нет. Задержись на секунду.
– Я уже сказал тебе, что не...
Эрик достает из конверта пластинку.
– Ты только послушай это, Ред, а потом пойдешь.
Ред тяжело опускается на стул, в последний раз потакая брату. Игла со скрипом устанавливается на бороздках пластинки.
Струнная музыка, мягкая и успокаивающая.
– Что это?
Эрик подходит к двери и выключает верхний свет. Темноту наполняет музыка.
Голос Эрика возвышается над звуками струнных.
– "Мессия" Генделя. Часть вторая. Партия с контральто. Называется "Он был презрен".
Ред слышит, как Эрик ложится на пол.
– Зачем ты проигрываешь это мне, Эрик?
– Это из Исайи. Глава 53, стих 3: "Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни..." Я слушал это, когда вернулся домой после... Когда я вернулся в ту ночь. Мне показалось, это уместно. Ты мой исповедник. Ты должен это услышать.
Вступает женский голос, воспаряющий над струнным фоном. Звонкий, чистый, четко удерживающий ноты.
Презираемый. Отвергнутый.
Слова роняются в тишину и, падая, подхватываются легчайшим касанием смычка к струнам.
Ред слушает в темноте минут пять, а потом поднимается, чтобы уйти.
Эрик лежит у двери навзничь, грудь его поднимается и опадает в ритме сна. Рот открыт, и из него сильно разит виски. Даже в
Ред подходит к кровати, снимает с нее пуховое одеяло и накрывает Эрика. Присев на корточки, он подтыкает одеяло по бокам и под ноги, чтобы брату было тепло.
"Обещай, что никому не скажешь!" – "Обещаю".
Ред наклоняется и легонько целует Эрика в щеку.
"Мой брат. Бедный мой братишка. Прости за то, что я собираюсь сделать".
10
В тесной совещательной комнате жарко и душно. Ред бы и рад заполучить кабинет получше, но все они, как назло, заняты. Скотланд-Ярд просто кишит делегациями. Одна из Интерпола, другая из Японии, третья из Чили. Одному Господу ведомо, чем они все заняты.
Ред расположился во главе стола. Джез и Кейт слева от него, оба выглядят аккуратными и свежими. Дункан сидит справа, распространяя по всей комнате резкий табачный запах. У противоположного конца стола размещается профессор Андреас Лабецкий из Министерства внутренних дел, патологоанатом, изучавший тело Филиппа. Позади него, на демонстрационной доске, прикрепленные к ней по углам красными магнитиками, похожими на капельки крови, красуются более сорока снимков, сделанных на местах двух убийств.
Все присутствующие полицейские хорошо знают и высоко ценят Лабецкого, поляка, приехавшего в Эдинбург по обмену из Варшавского университета в 1960-е годы, да так и не вернувшегося домой. Он был главным патологоанатомом в Локерби, где за три дня, не сомкнув глаз, произвел вскрытие более двухсот тел. Из тысяч выпавших на его долю дел это единственное, о котором он отказывается говорить. В 1992 году Лондонский университет предложил Лабецкому профессорскую должность по кафедре судебной медицины, и он сменил Эдинбург на "Большой Дым", а кельтских преступников на кокни. Ни склонность Лабецкого к галстукам-бабочкам, ни курьезное сочетание польского и шотландского вкраплений в акценте не могут затенить тот факт, что он великолепно знает свое дело. Как и Ред, он относится к ужасному с тем же невозмутимым спокойствием, какое привносит в чтение книги или вождение машины. Причем Ред подозревает, что его собственное хладнокровие куда более поверхностно.
Лабецкий прокашливается:
– Я произвел предварительное вскрытие тела Филиппа Рода и также говорил с доктором Слэттери, проводившим сходный осмотр тела Джеймса Каннингэма.
Патологоанатом помахивает листком бумаги, на котором он сделал записи своего разговора со Слэттери.
– Насколько можно судить, оба убийства – дело рук одного и того же человека. Почерк в обоих случаях схож – жертвы раздеты до трусов, языки отрезаны, во рту ложки. Причем, говоря "схож", я имею в виду мужчину, действовавшего в одиночку. Характер повреждений, нанесенных, в частности, Джеймсу Каннингэму, таков, что, с одной стороны, их едва ли могла нанести женщина, а с другой – на результат группового нападения они никак не походят.