Мессия
Шрифт:
– Я подумала, что он повесился. Решила, что он убил себя из-за нашего спора.
– То есть это казалось вам возможным?
– Что?
– Я хочу сказать, что Филипп из тех людей, которые способны... – он подыскивает нужную фразу, – отреагировать на ссору в такой... э-э... экстремальной манере?
Элисон вздрагивает.
– Нет, вовсе нет, он был спокойным, жизнерадостным человеком. Не то чтобы совсем уж никогда не унывающим весельчаком, но склонности к депрессии у него точно не было. Нет, Филипп не из таких.
– И все же в первую очередь вы подумали о самоубийстве.
– Да, но я...
– Значит, найди вы его мертвым не после ссоры, вы бы не подумали о самоубийстве?
– Нет, я хочу сказать... Нет, определенно нет. Но это первое, что приходит в голову, когда видишь кого-то повешенным, не так ли? Что это самоубийство. Повешение – это ведь не способ убийства, верно? А потом я увидела кровь и все, что с ним случилось, и... боюсь, из того, что было после, я мало что вспомню.
– А вы помните, как позвонили в полицию?
– Да. Я помню это, потому что смотрела на мешок с продуктами. Наверное, я уронила его на лестнице, когда увидела Филиппа, и заметила это, когда объясняла полиции, куда приехать. И я все время думала... я все время думала, если бы я была там, если бы не ушла, то, может быть, мы бы вдвоем отбились от убийцы.
Ред наклоняется вперед.
– Элисон, окажись вы там прошлой ночью, когда убили Филиппа, сейчас вы лежали бы в морге рядом с ним. Получается, что вчерашняя ссора спасла вам жизнь.
– О!
Она поняла не сразу.
– Еще один вопрос, и мы закончим. Известен ли вам кто-нибудь, кто мог бы желать Филиппу смерти?
– Нет! – Она отвечает не задумываясь. – Он был славным, общительным, доброжелательным человеком. Не из тех, кто наживает врагов. Я не знаю никого, кто мог бы возненавидеть его до такой степени, чтобы лишить жизни.
Ред встает.
– Элисон, вы держались потрясающе. Спасибо за то, что так помогли. Но не исключено, что у нас возникнет необходимость поговорить с вами снова. В таком случае мы сперва позвоним вам, чтобы договориться об удобном времени. И если вам что-то потребуется или вы припомните какую-нибудь деталь, которая покажется вам важной, без стеснения звоните мне.
Он вручает ей карточку и указывает на телефонные номера.
– Это мой номер в Скотланд-Ярде, а это мобильный.
Ред выводит ее в коридор и передает в руки Шоу, которая как раз возвращается с другого конца коридора. Старший офицер и Элисон обмениваются рукопожатием, и он желает ей удачи.
Бедная девушка. Это ж надо – увидеть своего жениха висящим в петле, с вырванным языком. Одному Господу ведомо, что будет с ней через несколько часов, когда пройдет первое потрясение и ему на смену придет понимание того, что действительно случилось.
Ред выходит из участка, и тут щебечет его мобильный. Он вытаскивает его из кармана, дергает, потому что телефон, как назло, цепляется, и открывает.
– Меткаф.
– Это детектив Роберт Никсон, Уондсворт. У нас тело, и мы хотели бы, чтобы вы на него посмотрели.
Ред вздыхает:
– Почему я? Почему я, именно сегодня?
– Начать с того, что жертву жестоко избили. И есть пара вещей, которые выглядят необычно.
– Например?
– Трудно сказать, но, кажется, ему вырезали язык.
Ред замирает на месте. Потом медленно
– Вы уверены?
– Совершенно уверен. Мы не подходили слишком близко, но рот у него раскрыт, масса крови и языка не видно.
– А другое?
– Прошу прощения?
– Вы сказали, что там была "пара вещей", которые выглядят странно. Что странного, кроме отсутствия языка?
– Ложка у него во рту.
Ред придерживает телефон подбородком и вытаскивает из кармана блокнот.
– Продиктуйте адрес.
– Уондл-роуд, рядом с Тринити-роуд. Это дом епископа.
– Чей дом?
– Епископа Уондсвортского. Он и есть убитый.
Ред бежит к машине.
3
Создается впечатление, что сразу за Уондсвортским мостом прямая как стрела, пересекающая южный Лондон Тринити-роуд уходит в бесконечность, связывающую былое с грядущим. Именно по этой незыблемой оси асфальтового шоссе гонит свою машину Ред. Гонит так, будто адские гончие цепляются за его выхлопную трубу. Сразу после поворота на Эрлсфилд он сворачивает на Уондл-роуд. Если Рэдипоул-роуд являет собой образец идеальной урбанистической симметрии, то Уондл-роуд полная ей противоположность. Здания различных стилей и всевозможной окраски теснят друг друга вдоль линии тротуара: темно-красная кирпичная кладка сменяется светло-желтой, а потом бледно-голубой. Два белых каменных льва стоят по обе стороны от двери под номером 26, а над входом в дом номер 32 нависает арка из плюща. Это типичный пригород среднего класса, убийств здесь, так же как в Фулхэме, просто не должно случаться.
Никсон ждет у дома епископа. Ред вылезает из машины и направляется к нему.
– Сюда, сэр, – говорит Никсон и ведет Реда через холл в гостиную.
Тело его преосвященства епископа Уондсвортского лежит посреди комнаты. Ред садится рядом с ним на корточки, припоминая слова Никсона о жестоком избиении.
"Жестоком" – это слишком мягко сказано.
Епископ, раздетый до подштанников, подвергся невероятно злобному, зверскому избиению. При жизни его полное, оплывшее тело было, надо полагать, белым, не считая подкожных кровоизлияний, вызванных пристрастием к горячительным напиткам. Но цвета трупа иные – красный, цвет крови, багровый и синий, цвет синяков и кровоподтеков, желтовато-бурый, цвет размазавшихся по ногам фекалий. Участки белой кожи кое-где сохранились, но они кажутся лишь пятнами, спорадически пробивающимися на поверхность, чтобы доказать, что там, под всем этим, действительно находится человеческое тело.
Каннингэм лежит на боку. Его левая рука свисает на лицо, и из сломанного запястья, в том месте, где оно было перебито силой обрушившегося удара, торчит кость. Полукольцо редких седых волос, обрамляющих затылок от виска к виску, густо заляпано кровью.
Кровь. Очень много крови, как и в случае с Филиппом. Лицо, шея, плечи, грудь, спина умершего – все в крови. Ею же залит пол.
Сидя на корточках, Ред склоняется над лицом Каннингэма, где желтые зубы обрамляют безъязыкий рот. Ложка отчетливо видна – она засунута за щеку, но не так глубоко, как у Филиппа. Ее ручка касается пола, словно линия слюны между ртом и ковром.