Месть
Шрифт:
Она коротко взглянула на него. Он продолжал.
— Вы требуете, чтобы он дал вам фунт кокаина в обмен на щепотку марихуаны.
Она часто моргала глазами, на лбу у нее выступили капли пота. Она отпрянула от него, вдавившись в кресло. Опустив глаза, проговорила глухим голосом:
— Батлер сказал, что, возможно, подумает о прошении о помиловании… но сначала попробуйте нажать… он не хочет, чтобы мы заходили с козырного туза.
Звуки вылетали из ее горла, как слабеющие всплески, ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее последние слова. Каннингхэму стало жарко в пиджаке, он сильно вспотел. Ему пришлось распустить узел галстука,
— Я сейчас пойду и допрошу Ньевеса, — проговорил он, придав лицу торжественное выражение, и направился к двери. В комнате не было окон, и под потолком стелился слоями сигаретный дым. Мимо проходили люди, некоторые уже были готовы отчитать Каннингхэма за курение, но, встретившись с ним взглядом, затыкали себе рты и молча проходили мимо по своим делам. Он выглянул в коридор, повернувшись спиной к Лили. Взглянув на окурок сигареты в руке, он вернулся в кабинет, поднял с пола стаканчик и положил туда окурок. В течение секунды он изучал ее лицо, пытаясь представить его себе в лыжной шапочке и без макияжа. Он знал, как она будет выглядеть в таком виде, и это ужаснуло его. Сейчас она как две капли воды походила на свой фоторобот.
— Это ваша дочь? — спросил он, взяв фотографию, стоявшую на столе. — Она просто красавица. Вам раньше не говорили, что она — вылитая вы?
На какое-то мгновение ее лицо перестало быть напряженным. Она протянула руку и взяла у него фотографию.
— Прекраснейший ребенок в мире, — добавил он.
Она покраснела от смущения.
— Так думает каждый родитель.
— Нет, не каждый, — ответил он, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Я бы не сказал этого об Эрнандесах, будь они даже моими сыновьями. Какие-то они были ненастоящие, как лаптем деланные. — Он заметил, как по ее лицу пробежала тень. Когда она потянулась за очками, ее руки явно дрожали. Так-то, подумал он, уверенный, что может прочитать ее мысли: у них тоже были родители. — Кстати, вот еще что. Мы нашли в «плимуте» Мэнни Эрнандеса трубочку с травкой, было там и несколько пузырьков с остатками. Они, видно, были под кайфом, когда убивали Лопес и Макдональда.
— Травка, — задумчиво произнесла Лили, передвигая по столу папку с делом.
Каннингхэм вышел, оставив за собой сложную смесь запаха сигаретного дыма и одеколона «Хиро», в его памяти накрепко запечатлелось личико Шейны Форрестер. Не так уж плохо, подумал он, быть шефом полиции в маленьком тихом городке. Сейчас бы он скучал и мог использовать эту скуку, чтобы дать передышку мозгам. Если бы ему сейчас кто-нибудь предложил такую работу, он согласился без колебаний.
Он просунул голову в кабинку дежурного охранника.
— Это я, большой, страшный, ужасный волк, детка, — сказал он грозным голосом. — Я знаю, что ты с удовольствием выпустишь меня отсюда.
Звякнул звонок, и Каннингхэм прикрыл за собой двойную дверь. Он направился в тюрьму. Дела принимали плохой оборот, на самом деле, плохой. Было такое
— Черное есть черное, а белое есть белое, — сказал он громко, пересекая двор здания суда. Но, что бы он там ни изрекал, сам он сейчас воспринимал все исключительно в серых тонах.
Так как Каннингхэм был офицером полиции, ему разрешили допрашивать Бенни Ньевеса в маленькой комнатке, где стояли два стула и стол. Обстановка, как на выпускных экзаменах в колледже. Следователь сел на один стул, Ньевес — на другой. Парень был очень мал ростом, и Каннингхэм подумал, что если бы ему пришла в голову идея покачаться на качелях на детской площадке, то надо было бы посадить на другой конец доски двоих, а то и троих ребят комплекции Бенни. Парень весил не больше ста пятнадцати фунтов. Волосы аккуратно подстрижены, возможно, по настоянию общественного защитника. Маленькие черные глазки затуманены страхом.
Посмотрев на Ньевеса, Каннингхэм вздохнул с облегчением, слава Богу, пошедшая наперекосяк встреча с Лили закончилась. С Бенни Ньевесом он мог бы общаться в любое время дня и ночи. А Форрестер, подумал он, с Форрестер совсем другое дело.
— Так вот, Бенни, я — следователь Каннингхэм из управления полиции в Окснарде. Я приехал сюда, чтобы спасти твою душу. Ты посещаешь в тюрьме церковную службу?
— Да, — смиренно ответил Ньевес. Он совершенно явно недоумевал, какое отношение его вера имеет к его делу.
— Ты веришь в Бога?
— Да, брат, верю.
— Как ты думаешь, Бог прощает грешников? Как ты думаешь, существует ли ад для тех, кто упорствует в грехе?
Каннингхэм недавно испробовал такой подход к подследственному, и он подействовал. Когда человек изо дня в день сидит в тесной камере, его помыслы часто обращаются к религии. Говорили, что даже Кеннет Бьянки, знаменитый Хиллсайдский душитель, выйдя из тюрьмы, стал священником.
— В Библии сказано, что если грешник покается, то Господь простит ему грех, — ответил парень с убийственной серьезностью.
Каннингхэм оказался прав. Бенни обрел своего Господа в тюрьме графства Вентура.
— А что значит покаяться в грехе?
— Сказать, что ты сожалеешь о содеянном, брат. И что ты никогда впредь не будешь подобного делать.
— Хорошо, Бенни, брат мой, это подходит к истине, но не совсем близко. Вот смотри, я, конечно, следователь, но не я был назначен вести твое дело. Сегодня утром со мной говорил наш Господь и сказал мне: «Там, в тюрьме, есть один парень, которому нужна твоя помощь, и зовут его Бенни Ньевес».
Каннингхэм заметил, как глаза парня стали размером с блюдце, а челюсть отвисла.
— Глядя на меня, не скажешь, что я твой ангел-хранитель, уж очень я большой. — Каннингхэм перегнулся через стол и в упор посмотрел Бенни в глаза. — И все потому что тебя ждет смертный приговор, но Господь сказал мне, что тебя можно спасти.
— Хреновня какая-то, брат, ты сумасшедший, — сказал Бенни. — Ты меня разыгрываешь. Ты просто гребаный коп, а никакой ты не ангел-хранитель.
Хотя слова Бенни были очень грубы, он с надеждой вперился в глаза Каннингхэма. В своем море страха он пытался отыскать хоть каплю надежды.