Мгновения
Шрифт:
Опять подхожу ближе. И снова лишь многогранные, мастерски ограненные – сквозь верхний цвет то тут, то там проглядывают удивительные, подмешанные оттенки – цветные мазки. Отхожу, еще раз ночь и месяц…
Когда-то такие метаморфозы потрясали меня до глубины души. Помню, как мама смеялась, наблюдая, с каким удивленным и озадаченным видом я шагаю туда-сюда то к картине, то от нее и что-то восторженно бормочу себе под нос. В то время именно это казалось мне настоящей магией…
– Да.
От мыслей о маме позабытый было груз, вдруг ухнув волной тоски и тревоги, возвращается на
Я невольно вздыхаю, подхожу совсем близко. Раньше, конечно, ни в одном музее вам бы не позволили так сделать, однако теперь совсем другое время. Мое дыхание, сухое и жесткое, как мне кажется, касается застывших волн поблескивающей краски. Я, не мигая, пристально смотрю на одинокий вертикальный мазок. От лимонного в ложбинке к охристо-желтому, почти коричнево-красному на бугорке. Несмешанная краска распадается букетом удивительных, беспрерывно переходящих, перекатывающихся друг в друга цветов. Я наклоняюсь еще ближе, хочу разглядеть их все без остатка, поймать каждый и сохранить в себе, понять магию этого удивительного преображения, найти ответ, осознать и…
Вдруг все рушится. Я, задыхаясь, отскакиваю в сторону. Отшатываюсь, вспоминая мамино тело, укрытое, подобно этим фактурным мазкам, складками застывшей ткани. Мертвое тело. Такое же мертвое, как и эта картина. Такой же покинутый сосуд, в который никогда не заглянет жизнь.
Мадс
Мадс сидит напротив, чуть покачиваясь туда-сюда на высоком удобном стуле, задумчиво вертя в пальцах искрящийся на солнце зеленый лист салата. Ему неловко, он напряжен и, может быть, озадачен. Я вижу это. С легкостью давнего друга угадываю смятение в несимметричной дуге едва опущенных широких плеч, в непривычно прямой спине, в изгибе шеи, склоненной голове с грубоватыми, крупными, но по-своему привлекательными чертами лица, в то и дело уворачивающемся, будто убегающем взгляде неярких голубых глаз, с едва заметной зеленовато-коричневой окантовкой черного, как смоль зрачка. Он тоже исподтишка наблюдает за мной, однако молчит.
– Как дела?
Я начинаю первым. Мой голос звучит глухо. Я не притворяюсь, не перед Мадсом, я действительно потерян и устал. Мадс сразу поворачивается. Его брови, такие же медно-рыжеватые, как и падающие на лицо кудряшки, серьезно и как-то одновременно грустно насуплены, а на лбу пролегли три привычные длинные глубокие складки. Под аккомпанемент монотонного гула обеденного зала он неспешно хрустит салатом.
– Нормально. У тебя?
Он кивает мне, свободно, по-свойски, будто и нет вокруг этого неловкого напряжения.
– Да, ничего.
Я тоже отправляю в рот какую-то часть своего обеда, совершенно не ощущая ни вкуса ни запаха.
– Ты, хм, знаешь… – Мадс ерзает на стуле. – Уна, она…
От звука имени мамы я непроизвольно бледнею.
– В общем, мне очень жаль.
Мадс украдкой косится. В отражении его глаз я отчетливо вижу свое вытянутое искривленное лицо и невольно вспоминаю то видео с пляжа из Памяти мамы. Наверное, тогда мои детские щеки точно также виднелись в объективе ее камеры.
– Это произошло так неожиданно…
Мадс продолжает. Очередной
– И странно. Казалось, в наше время тысячу лет уже никто так не умирает, верно?
Его пальцы крепко сжимаются, он усмехается.
– Обычно все просто уезжают в Полис, куда-нибудь в противоположное полушарие, а потом возвращаются снова здоровыми. А тут… Почему не вышло?
Он по-прежнему не отводит взгляда от моего лица. Я киваю, искренне, ведь сам думаю о том же, бесконечно, с того самого часа, когда голос Системы вдруг разбудил меня посреди ночи, а на вспыхнувшем в полумраке комнаты Экране появилось настороженное, отстраненное лицо врача.
– Не знаю, Мадс.
Он, врач, тогда что-то долго объяснял мне, показывал, а за его спиной светило яркое, ослепительно белое на ясном голубом небе солнце. Помню, я думал лишь о том, как это удивительно: у нас тут ночь, а там – самый разгар жаркого, знойного дня. Всего-то пара часов пути! И хоть я, разумеется, знал причину, эта удивительная природная метаморфоза отчего-то вдруг потрясла меня до глубины души. А потом врач вдруг замолчал. И…
– Тебе ведь уже передали ее Память?
Голос Мадса плавно возвращает меня назад из омута воспоминаний.
– Да, Хранители… – я рассеянно киваю, откашливаюсь, услышав, как осип голос. – Задали пару вопросов. Сразу после прощания. Представляешь, она даже умудрилась сохранить кое-какие наши старые видео!
– Ого.
Взгляд Мадса моментально загорается интересом. Профессиональным. Он ведь все-таки Архитектор, занимается алгоритмами для Мгновений. И с мамой познакомился на работе. Они вместе корпели над той самой коллекцией старых картин. Сканировали, настраивали, собирали… Мама всегда говорила, что Мадс – гений, и без него ничего бы точно не вышло.
– И ты ведь пробовал сделать из них Мгновения, да?
Я знал, что он это спросит.
– Да.
Мне становится неловко. Не хочу говорить ему, что получилось так себе.
– Но…
И все же приходится. Ведь густые брови Мадса уже сложились ту в дерзкую, яростную волну, красноречиво демонстрирующую его решительную готовность выбить ответ любой ценой.
– … хм… В общем, странно все было, нереально…
Я стараюсь выдавить из себя смущенную, утешительно-виноватую улыбку. Наверное, она смотрится совсем уж жалко на моем бледном осунувшемся лице, потому что Мадс моментально оттаивает и смягчается.
– Странно?!
Он даже кажется удивленным. Глаза чуть расширились, а темные зрачки блестят нетерпеливым любопытством.
– Угу… Может быть, это от того, что она … мама… умерла.
Моя голова сама опускается вниз, прячется, а по щекам тихой теплой струйкой сбегают соленые слезы. Я ловлю их губами, языком, облизываю по кругу мягкую сухую кожу, и несмотря ни на что чувствую, с облегчением, с упоением, их соленую сладость, которая дарит покой. Вокруг тишина.
– Юрген… Прости меня…